Сборник материалов международного научного форума «филологическая наука в ХХІ веке: проблемы и перспективы»



жүктеу 5.01 Kb.

бет7/30
Дата09.01.2017
өлшемі5.01 Kb.
түріСборник
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   30

Литература 
 
1.  Наурызбаева З. Вечное небо казахов.- Алматы, Сага, 2013, с.214-216 
2.  Жаксылыков  А.Ж.  Сравнительная  типология  образов  и  мотивов  с  религиозной  содержательностью  в 
произведениях казахской литературы. Эстетика 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

40 
 
Кибальник С.А., 
доктор филологических наук, профессор  
Санкт-Петербургского государственного университета,  
ведущий научный сотрудник  
Института русской литературы (Пушкинский Дом)  
Российской Академии наук 
 
ПОЭТИКА ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОЙ АККУЛЬТУРАЦИИ ОРИГИНАЛА
4
 
 
Характеризуя  главного  героя  повести,  В. С. Нечаева  писала: «Бальзак,  говоря  об  отце  Гранде, 
часто  называет  его  просто “le maître”, “le vigneron”, “le bonhomme”, не  находя  нужным  постоянно 
упоминать о его пороке. Для Достоевского образ Гранде неотделим от представления о скупости. Он 
всюду называет его “скрягой”, “скупым и сварливым”, прибавляя эти эпитеты, где их нет у Бальзака» 
[1,  с. 122]. Целенаправленное  подчеркивание  Достоевским  этой  определяющей  характеристики 
старика Гранде идет рука об руку со стилизацией этого образа под пушкинского «скупого рыцаря». 
Уже на самых первых страницах повести, рассказывая о полученных г-ном Гранде наследствах: 
«Покойные,  все  трое,  были  так  скупы,  что  держали  в  сундуках  мертвые  капиталы,  и  втайне 
наслаждались  своими  сокровищами.
5
  Старик  Ла-Бертельер  не  хотел  ни  за  что  пустить  в  оборот 
своих  денег,  называл  все  обороты  мотовством,  расточительностию,  и  находил  более  выгоды  в 
созерцании сокровищ своих, нежели отдавая их на проценты» (c. 419-420;
6
 cр. французский оригинал: 
«L’avarice de ces trois vieillards était si passionné, que depuis longtemps ils entassaient leur argent pour 
pouvoir le contempler secrètement. Le vieux M. De Bertellière appelait un placement une prodigalité, 
trouvant de plus gros interets dans l’aspect de l’or que dans les bénéfices de l’usure»
7
), – Достоевский 
вводит отсутствующее в оригинале слово «сундук», а также оборот «мертвые капиталы». Разумеется, 
последнее  выражение  в  значении  «деньги, не  пущенные в оборот» у  Пушкина  не  встречается, хотя 
вообще однажды, хотя и в метафорическом смысле, оно было им употреблено, причем в «Онегине»: 
«Ты прав, и верно нам укажешь / Трубу, личину и кинжал, / И мыслей мертвый капитал / Отвсюду 
воскресить прикажешь» [2, VI, с. 87]. 
Далее заходит речь о самом Гранде, и во фразе: «Словом, в Сомюре не было никого, кто бы не 
был твердо уверен, что у Гранде спрятан где-нибудь клад, сундучок с червонцами, тайная радость, 
тайное наслаждение старика» (с. 420; cр.: «...il n'y avait dans Saumur personne qui ne fût persuadé que 
monsieur Grandet n'eût un trésor particulier, une cachette pleine de louis, et ne se donnât nuitamment les 
ineffables jouissances que procure la vue d'une grande masse d'or» – p. 224), – Достоевский снова вводит 
пушкинское «словечко» «сундучок» (у Бальзака: «un trésor particulier, une cachette pleine de louis», т. е. 
буквально «особый клад, тайник, полный луидоров»).  
У Пушкина еще в «Сцене I» «Скупого рыцаря» сказано: «А золото спокойно в сундуках / Лежит 
себе» [2, VII, с. 106], – а едва ли не первые слова Барона в «Сцене II»: «Весь день минуты ждал, когда 
сойду / В  подвал  мой  тайный,  к  верным  сундукам.  Счастливый  день!  Могу  сегодня  я / В  шестой 
сундук  (в  сундук  еще  неполный) / Горсть  золота  накопленного  всыпать» [2, VII, с. 110]. И  слово 
«сундук» повторяется в этой сцене неоднократно вплоть до самого ее конца. 
Передавая фразу «ne se donnât nuitamment les ineffables jouissances que procure la vue d'une grande 
masse d'or» («и  по  ночам  предавался  несказанным  наслаждениям,  которые  доставлял  ему  вид 
большой груды золота»)
8
 в усеченном виде, Достоевский, однако, дважды переводит выражение «les 
ineffables jouissances» («несказанные  наслаждения»)  как  «тайная  радость,  тайное  наслаждение 
старика», что, по-видимому, вызвано словом «une cachette» («тайник»). Тем самым он вводит другое 
пушкинское  слово  из  начальной  реплики  Скупого  рыцаря  в  «Сцене II»: «Весь  день  минуты  ждал, 
когда сойду / В подвал мой тайный, к верным сундукам» [2, VII, с. 110].  
                                                 
4
 Работа выполнена в рамках гранта Международного конкурса совместных научных проектов Российского гуманитарного научного фонда 
и Фонда «Дом наук о человеке» (Франция), проект № 12-24-08000а/м. 
5
 Здесь и далее в монографии полужирным шрифтом, за исключением особо оговоренных случаев, выделено мной. – С. К. 
6
 Ср. перевод Ю. Верховского, который отчасти просто следует за Бальзаком, отчасти, возможно, идет по проторенной дороге: «…с давних 
пор они держали свои деньги в сундуках, чтобы тайком любоваться ими. Старик де ла Бертельер всякое помещение денег в оборот называл 
мотовством, находя больше радости в созерцании золота, нежели в доходах от ростовщичества» (Бальзак О. де. Евгения Гранде // Бальзак 
О. де. Собр. соч.: В 10 т. М., 1983. Т. 2. С. 555). Далее перевод Ю. Верховского приводится по этому изданию с указанием  номера страницы 
в тексте. 
7
 Текст Бальзака цитируется по изданию, которым пользовался Достоевский: Balzac H. de. Scénes de la vie de province  // Balzac H. de. Etudes 
de moeurs au XIX siècle. Paris, 1834. T. V. P. 223. Далее в настоящей главе «Eugénie Grandet» О. де Бальзака цитируется по этому изданию с 
указанием номера страницы в тексте. 
8
 Перевод мой. – С. К.
 

41 
 
Наконец, при описании кабинета г-на Гранде, во фразе: «Здесь, когда ночью Нанета храпела уже 
так, что дрожали стены, когда собака бродила по двору, а жена и дочь скряги спали крепким сном, 
старик раскрывал свою кубышку, пересчитывал свое золото,
9
 глядел на него жадно, по целым 
часам,  взвешивал  его  на  весах,  на  руках  своих,  целовал  свое  сокровище  с  любовью,  с 
наслаждением…» (с. 456) – передавая прозаическое перечисление Бальзака: «Là <…> venait le vieux 
tonnelier choyer, caresser, couver, cuver, circler son or» (p. 262; в  пер.  Верховского: «Старый  бочар 
приходил  сюда  ссыпать,  лелеять,  перебирать,  пересыпать,  перекладывать  свое  золото» – с. 593), 
Достоевский  снова  вносит  акценты,  усиливающие  ассоциации  с  пушкинским  Бароном.  Во  всяком 
случае, фраза «глядел на него жадно, по целым часам» отдаленно напоминает пушкинское: «Зажгу 
свечу  пред  каждым  сундуком, / И  все  их  отопру,  и  стану  сам / Средь  них  глядеть  на  блещущие 
груды» [2, VII, с. 112], выражение «взвешивал его на весах, на руках своих» вызывает ассоциации 
с пушкинским «Так я, по горсти бедной принося / Привычну дань мою сюда в подвал, / Вознес мой 
холм…» [2, VII, с. 110], а слова «целовал свое сокровище с любовью, с наслаждением», возможно, 
отчасти вызваны пушкинским  «Я  каждый раз, когда хочу сундук / Мой  отпереть, впадаю в жар и 
трепет» [2, VII, с. 111].  
В то же время г-н Гранде под пером Достоевского не раз стилизован под пушкинского Германна. 
Задумав «уничтожить банкрутство» и «спасти честь своего покойного брата» (с. 490), Гранде делает 
это,  в  основном  подчиняясь  привычке  заниматься  спекуляциями: «…sa bonne volonté doit etre 
comparée au besoin qu’éprouvent les joueurs de voir bien jouer une partie dans laquelle ils n’ont pas 
d’enjeu» (p. 298; пер.  Верховского: «его  благие  намерения  можно  сравнить  с  потребностью 
закоренелых игроков наблюдать ловкую игругде у них самих нет ставки» – с. 628). Сравнение г-
на Гранде с игроками есть, следовательно, у самого Бальзака.
10
 Более того, французский оригинал как 
бы задает возможные ассоциации героя с пушкинским Германном. Ведь «Пиковая дама» открывается 
разговором  гостей  конногвардейца  Нарумова  после  игры  в  карты,  в  ходе  которого,  один  из  них 
говорит, «указывая  на  молодого  инженера»: «– А  каков  Германн! <…> отроду  не  брал  он  карты  в 
руки, отроду не загнул ни одного пароли, а до пяти часов сидит с нами и смотрит на нашу игру» [2, 
VIII, с. 287]. 
У  Бальзака  речь  идет  о  проигравшихся  игроках,  которые  с  удовольствием  наблюдают  чужую 
игру, у Пушкина — о Германне, который еще никогда не играл, но подолгу и не отрываясь занят тем 
же.  Достоевский  амплифицирует  и  подчеркивает  мотив,  звучащий  у  обоих  писателей: «они  не 
отходят от стола и, сложа руки, с наслаждением смотрят на игру своих победителей; и это для 
них счастие, и это забава!» (С. 491).
11
 
У Бальзака готовность г-на Гранде заняться делами своего покойного брата, в то время как все его 
собственные  деньги  вложены,  сравнивается  «с  потребностью  закоренелых  игроков  наблюдать 
ловкую  игру,  где  у  них  самих  нет  ставки».  Достоевский  трансформирует  лаконичную  трезвость 
бальзаковского  стиля  в  приподнятую  риторику,  ориентируясь  при  этом  на  пушкинскую  ремарку  о 
Германне,  сделанную  в  главе II: «…целые  ночи  просиживал  за  карточными  столами  и  следовал  с 
лихорадочным трепетом за различными оборотами игры» [2, VIII, с. 235]. В отличие от Бальзака, у 
Достоевского  речь  идет  не  просто  об  игроках: «с  ним  было  то  же,  что  бывает  с  отчаянными 
игроками, спустившими все до копейки» (с. 491). Выражение «отчаянные игроки» — пушкинское 
и употреблено в той же «Пиковой даме» в известных словах  Томского о его бабушке: «у ней было 
четверо сыновей, в том числе и мой отец: все четыре отчаянные игроки» [2, VIII, с. 229].  
В дальнейшем Достоевский вновь подхватывает этот германновский мотив, описывая достаточно 
трезво  обозначенную  Бальзаком  скупость  Гранде,  возросшую  в  конце  жизни: «Depuis deux ans 
principalement, son avarice s’était accrue comme s’accroissent toutes les passions persistantes de 
l’homme» (p. 360; пер.  Верховского: «За  последние  два  года  скупость  его  особенно  возросла,  как 
возрастают  в  человеке  все  укоренившиеся  в  нем  страсти» – с. 687). Переводя  эту  фразу, 
                                                 
9
 Этот мотив звучит в романе еще не раз, и его все время сохраняет Достоевский: «Таким-образом, отец и дочь, каждый пересчитывали в 
эту ночь свое золото: он поехал продавать свое; она бросала свое в море любви и сострадания» (с. 512). 
10
  См.  также: «Он  испытывал,  как  и  все  скряги,  настоятельную  потребность  вести  игру  с  людьми,  законным  порядком  добираться  до  их 
денег» (с. 627). Во французском оригинале: «Il se rencontrait en lui, comme chez tous les avares, un persistant besoin de jouer une partie avec les 
autres hommes, de leur gagner légalement leurs écus» (p. 297). 
11
 Этот германновский мотив звучит применительно к г-ну Гранде еще не раз, даже уже перед смертью: «Потом он приказывал приносить 
себе  золота.  Тогда  Евгения  разсыпала  перед  ним  на  столе  луидоры.  Старик  смотрел  на  них  по  целым  часам,  словно  дитя,  едва 
начинающее видеть, и, как у дитяти, тягостная улыбка слетала с уст его» (с. 559). Ср. у Бальзака: «Eugénie lui étalait des louis sur une table, et 
il demeurait des heures entieres les yeux attachés sur les louis, comme un enfant qui, au moment ou il commence à voir, contemple le même objet; 
et comme à un enfant, il lui échappait un sourire pénible» (p. 368–369; пер.  Верховского: «Евгения  раскладывала  луидоры  на  столе,  и  он 
целыми  часами  не  спускал  глаз  с  золотых  монет,  подобно  ребенку,  который,  начиная  видеть,  бессмысленно  созерцает  один  и  тот  же 
предмет, и, как у ребенка, у него мелькала напряженная улыбка» – с. 680).
 

42 
 
Достоевский  прямо  цитирует  пушкинское  выражение  из  «Пиковой  дамы»,  употребленное  по 
отношению  к  Германну: «…в  продолжение  двух  последних  годов,  его  скупость,  его  ужасающая 
страсть,  достигла  в  нем  крайнего  развития,  обратилась  в  неподвижную  идею»  (с. 550).  Вспомним 
начало VI главы  «Пиковой  дамы»:  «Две  неподвижные  идеи  не  могут  вместе  существовать  в 
нравственной природе…» [2, VIII, с. 249].  
Вводя  вместо  бальзаковского «les passions persistantes» («укоренившиеся  в  нем  страсти») 
пушкинскую  «неподвижную  идею»,  Достоевский  снова  следует  по  направляющим,  которые 
содержатся  в  самом  французском  оригинале.  Две  последующие  фразы  Бальзака:  «Suivant une 
observation faite sure les avares, sur les ambitieux, sur tous les gens dont la vie a été consacrée a une idée 
dominante, son sentiment avait affectionné plus particulièrement un symbole de sa passion. La vue de l’or, 
la possession de l’or était devenue sa monomanie» (p. 360; пер.  Верховского: «что  подтверждается 
наблюдениями  над  скрягами,  над  честолюбцами,  над  всеми  людьми,  посвятившими  жизнь  одной 
господствующей над ними мысли; все чувства его с особенной силой устремились на символ его 
страсти.  Видеть  золото,  владеть  золотом  стало  его  манией» – с. 688), – содержат  сразу  два 
словесных  маркера: «une idée dominante»  («одной  господствующей  над  ними  мысли»)  и «sa 
monomanie»  его  мания») – которые  сделали  вполне  допустимым  использование  Достоевским 
пушкинского  образа,  ставшего  в  сознании  представителей  русского  лингвокультурного  сообщества 
своего  рода  «прецедентным  высказыванием»  для  обозначения  «безумных  идей»,  т.е.  идей,  всецело 
овладевших человеком.  
Первый  из  них  Достоевский  перевел  как  «сильную  страсть»,  а  второй – как  «предмет  всех  его 
желаний, всех помышлений»: «Следуя наблюдениям над характером скупцов, честолюбцев и словом, 
всех  тех,  чье  сердце  было  опустошаемо  сильною  страстию,  можно  сказать  утвердительно,  что  все 
способности,  все  чувства  его  сосредоточились  на  одном – на  золоте.  Блеск  золота,  обладание 
золотом, вот что стало предметом всех его желаний, всех помышлений» (с. 550).
12
  
В  другом  месте,  изображая  перемену  в  отношении  Евгении  к  своему  отцу,  Достоевский 
воспользовался известным выражением о Петре I из пушкинского «Медного всадника»: «Первый раз 
в  жизни  она  испугалась  своего  отца,  поняла  в  нем  властелина  судьбы  своей…» (с. 463). Ср.: «О 
мощный властелин судьбы!..» [2, V, с. 147]. В соответствующем французском тексте читаем: «Pour 
la première fois, elle eut dans le coeur de la terreur à l'aspect de son père, vit en lui le maître de son sort…» 
(p. 305; пер. Верховского: «Впервые она испытала страх при виде отца, увидела в нем владыку своей 
судьбы…» – с. 600). Так что подобный перевод вполне допустим, но, разумеется, необязателен.  
Если,  по  характеристике  В. С. Нечаевой,  переводчик  значительно  усиливает  эмоциональную 
окраску  речи  Гранде  по  сравнению  с  текстом  Бальзака («Твердый,  как  кремень,  сомюрский  купец 
превращается под пером Достоевского то в исступленного маньяка, то в расслабленного старичка») 
[1, с. 123], то этими метаморфозами писатель явно обязан воздействию разнообразных пушкинских 
претекстов. Установка Пушкина при создании образа Барона на многообразие проявления в человеке 
господствующей страсти, как  известно, имела  сознательный  характер, однажды сформулированный 
им  в «Table-talk»: «У  Мольера  Скупой  скуп – и  только;  у  Шекспира  Шайлок  скуп,  сметлив, 
мстителен, чадолюбив, остроумен» [2, XIII, с. 160]. 
Сходные явления можно заметить, обратившись также к образам Евгении и Шарля. Так, в харак-
теристике последнего под пером Достоевского то и дело проскальзывают выражения, вызывающие у 
читателя  ассоциации  с  Евгением  Онегиным.  Это  происходит  уже  при  первом  появлении  героя  на 
страницах  романа: «Беглый  взгляд  Евгении  успел  заметить  в  комнате  Шарля  все  роскошное 
хозяйство  бывшего  денди,  все  мелочи  его  туалета,  ножички,  бритвы,  и  все,  все  обделанное, 
оправленное  в  золото.  Этот  проблеск  роскоши,  эти  следы  недавняго,  веселого  времени,  делали 
Шарля еще интереснее в воображении ея» (с. 483). Во французском оригинале: «Eugénie avait aperçu, 
par le regard furtif qu’elle jeta sur le ménage du jeune homme, ce regard des jeunes filles qui voient tout en 
clin d’oeuil, les jolies bagatelles de sa toilettes, ses ciseux, ses rasoirs enrichis d’or. Cette echappée d’un 
luxe vu à travers la douleur lui rendit Charles encore plus intéressant, par contraste peut-être» (p. 290; пер. 
Верховского: «Евгения  окинула  беглым  взглядом  маленькое  хозяйство  молодого  человека,  тем 
взглядом, каким девушки мгновенно видят все окружающее, и заметила красивые безделушки его 
туалета, его ножницы, его бритвенные принадлежности, оправленные в золото. Этот блеск роскоши 
                                                 
12
 В дальнейшем Достоевский использует этот образ уже при изображении Шарля: «Торговля началась; Шарль был смел, предприимчив, 
деятелен.  Одна  мысль,  одна  идея  его  преследовала – явиться  в  Париже  с  миллионами  и  блистательнее,  чем  когда-нибудь» (с. 564). У 
Бальзака всего только сказано: «Il etait dominé par l’idée de reparaître à Paris dans tout l’éclat d’une haute fortune, et de resaisir une position plus 
brillante encore que celle d’où il était tombé» – p. 374; пер.  Верховского: «Им  овладела  мысль  вновь  появиться  в  Париже  во  всем  блеске 
огромного богатства и вновь достичь еще более завидного положения, чем то, какого он лишился» – с. 701).  

43 
 
в убогой комнате, где лились слезы страдания, сделал для нее Шарля еще интереснее – может быть, 
по  противоположности.  Никогда  еще  столь  важное  событие,  никогда  зрелище  столь  драматическое 
не поражало воображения этих двух существ, живших до сих пор в спокойствии и в одиночестве» – с. 
620).  У  Бальзака  нет  слова  «денди».  Появилось  оно  у  Достоевского,  очевидно,  по  ассоциации  с 
пушкинским  Онегиным. «Как dandy лондонский  одет» [2, VI, с. 6] – известная  строка IV строфы 
первой главы «романа в стихах» Пушкина.  
Отразившееся  в  беглом  взгляде  Евгении  «маленькое  хозяйство»  Шарля  не  могло  не  напомнить 
русскому  читателю  описание  «уединенного  кабинета»  Евгения  в XXIV строфе  первой  главы 
пушкинского романа: «Гребенки, пилочки стальные, / Прямые ножницы, кривые, / И щетки тридцати 
родов / И для ногтей и для зубов» [2, VI, с. 15]. И потому слово «dandy», напоминающее изображение 
щеголя  Онегина  в IV строфе: «Острижен  по  последней  моде / Как dandy лондонский  одет», — 
оказывается тут более чем уместным словесным маркером. Тем более что и выражение Бальзака «les 
jolies bagatelles de sa toilettes» («красивые безделушки его туалета») могло напомнить Достоевскому 
начало соседней, XXVI строфы: «В последнем вкусе туалетом / Заняв ваш любопытный взгляд…» [2, 
VI, с. 15]. 
Выражение Достоевского «все мелочи его туалета» не встречается у Пушкина, но также имеет 
отчасти  пушкинский  ореол.  Ср.,  например,  хрестоматийную  формулу  «Пиковой  дамы»,  использо-
ванную при описании процесса раздевания старой графини: «отвратительные таинства ее туалета» 
[2, VIII с. 240] – или  выражение  из  «Барышни-крестьянки»: «тайны  дамского  туалета» [2, VIII, с. 
120]. Слово «мелочи» в языке Пушкина также встречается достаточно часто, причем иногда в сход-
ных сочетаниях: Чарский «вопреки мелочам своего характера, имел сердце доброе и благородное» 
[2, VIII, с. 266], «независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни» [2, 
XII, с. 81]. В соответствии с общей подсветкой Шарля в духе гедониста Онегина, каким он обрисован 
в первой главе, у Достоевского «cette echappée d’un luxe» («этот блеск роскоши») заменяют «следы 
недавняго, веселого времени».  
В письме Шарля к Евгении: «…je me suis toujours souvenu, dans mes longues traversées, du petit banc 
de bois <…> Du petit banc du bois ou nous sommes juré de nous aimer toujours» (p. 380; пер. 
Верховского: «я  постоянно  вспоминал  в  долгие  мои  переезды  деревянную  скамеечку <…> 
деревянную скамеечку, на которой мы клялись вечно любить друг друга…» – с. 707), – Достоевский 
переводит бальзаковскую «скамеечку» («du petit banc») «скамейкой» – словом, которое несет в себе 
прочные  ассоциации  с  «Капитанской  дочкой»  и  «Евгением  Онегиным».  Причем  в  последнем  оно 
использовано  Пушкиным  как  раз  в  сцене,  в  которой  Татьяна  признается  няне  в  своей  любви  к 
Онегину: «Оставь меня: я влюблена / И между тем луна сияла / И томным светом озаряла / Татьяны 
бледные красы, / И распущенные власы, / И капли слез, и на скамейке / Пред героиней молодой / С 
платком на голове седой, / Старушку в длинной телогрейке…» [2, VI, с. 60].  
По-видимому,  для  упрочения  пушкинских  ассоциаций  Достоевский  вставляет  рядом  со 
«скамейкой» «маленький  садик»: «я  принадлежу  еще моим  клятвам; помню  ваш маленький садик
деревянную скамейку…» (С. 568), которого вовсе нет во французском оригинале. Слово «садик» в 
русском  языке  начала 1840-х  гг.  имело  прочный  пушкинский  след,  вызывая  в  памяти  читателя 
ассоциации, прежде всего, с «Русалкой»: «Князь <…> Тут садик был с забором – неужели / Разросся 
он кудрявой этой рощей» [2, VII, с. 205]. Ср. также в пушкинском стихотворении 1816 г. «Из письма 
к кн. П. А. Вяземскому»: «Блажен, кто в шуме городском / Мечтает об уединеньи, /Кто видит только 
в отдаленьи / Пустыню, садик, сельской дом» [2, I, с. 180].  
Вечернее  посещение  Евгенией  спящего  Шарля  в  его  комнате  трактуется  переводчиком  таким 
образом,  что  вызывает  ассоциации  с  письмом  Татьяны  к  Онегину: «Какое  странное,  в  самом  деле 
происшествие, неожиданное в жизни простой, неопытной девушки – войти одной ночью в комнату 
молодого человека!» (C. 489). Все выделенные слова в этой фразе (в основном эпитеты) привнесены 
Достоевским.  У  Бальзака  просто  сказано:  «Quel evenement pour cette jeune fille solitaire, d’etre ainsi 
entrée furtivement chez un jeune homme!» (p. 85; пер.  Верховского: «Какое  событие  для  этой 
привыкшей  к  уединению  девушки – тайком  прокрасться  к  молодому  человеку!» – С. 626). Такое 
освещение  этого  эпизода  более  чем  правомерно,  поскольку  снова  задано  самим  Бальзаком,  у 
которого непосредственно до этого сказано: «Son ignorante vie avait cessé tout à coup, elle raisonna, se 
fit milles reproches. “Quelle idée va-t-il prendre de moi? Il croira que je l’aime”. C’était précisement ce 
qu’elle désirait le plus de lui que je l’aime»  (p. 85; пер.  Верховского: «Внезапно  кончилась  для  нее 
жизнь, полная неведения, она начала рассуждать, осыпала себя упреками: “Что он обо мне подумает? 
Он решит, что я его люблю”. А между тем больше всего на свете она желала, чтобы Шарль подумал 

44 
 
именно  это.  Истинная  любовь  одарена  предвидением  и  знает,  что  любовь  вызывает  любовь» – С. 
626).  
Таким  образом,  это  посещение  имеет  у  Бальзака  характер  своего  рода  признания  в  любви.  Во 
французском  оригинале  здесь  есть  еще  две  фразы,  окаймляющие  приведенную  выше («Какое 
событие…») и просто опущенные Достоевским: «L’amour franc a sa prescience et sait que l’amour excite 
l’amour <…> N’y a-t-il pas des pensées, des actions, qui, en amour, équivalent, pour certaines âmes, a des 
saintes fiançailles!» (p. 296; пер. Верховского: «Истинная любовь одарена предвидением и знает, что 
любовь вызывает любовь. <…> Не существует ли мысли и действия, в любви равные для иных душ 
священному обручению?» – С. 626).  
Любопытно,  что  Достоевский  все  время,  даже  в  начале  повести,  называет  мать  Евгении 
«старушкой», по-видимому, ретушируя ее тем самым под няню Татьяны. Между тем на первых стра-
ницах и на протяжении большей части «Евгении Гранде» ей еще нет и пятидесяти: «Все уважали ее 
за ее редкие христианские добродетели, за ее кротость, и жалели ее за уничижение перед мужем и за 
жестокости, терпеливо переносимые от него бедной старушкой» (с. 433). 
Характеризуя стиль перевода Достоевского, В. С. Нечаева отмечала, что «весь этот сентименталь-
ный, местами риторический стиль служит для идеализации образов м-м Гранде и Евгении, особенно 
первой. Переводчик удалил иронические замечания Бальзака о набожности старушки и об общей ее 
тупости. Наоборот, он внес ряд церковно-славянских выражений как в ее речь, так и в описание ее 
смерти,  от  чего  весь  образ  приобрел  несколько  иконописный, “житийный”  характер» [1, с. 125]. 
Несомненно, этой же «идеализации» служит определенное ретуширование Евгении под пушкинскую 
Татьяну, а ее матери – под няню Татьяны.  
Наконец, приведем еще один пример, когда французские диалоги персонажей – в данном случае 
диалог служанки Нанон с г-ном Гранде о воронах: «– C’est-e vrai, monsieur, que ça mange les morts? – 
Tu es bête, Nanon! ils mangent, comme tout le monde, ce qu’ils trouvent. Est-ce que nous ne vivons des 

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   30


©emirb.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

войти | регистрация
    Басты бет


загрузить материал