Сборник материалов международного научного форума «филологическая наука в ХХІ веке: проблемы и перспективы»



жүктеу 5.01 Kb.

бет14/30
Дата09.01.2017
өлшемі5.01 Kb.
түріСборник
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   30

   
 
 
 
 
 
 
 

84 
 
ІІ ТАРАУ 
ФИЛОЛОГИЯ ҒЫЛЫМЫ ДАМУЫНДАҒЫ НЕГІЗГІ БАҒЫТТАР 
_____________________________________________________________ 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Абдулина А.Б.  
әл-Фараби атындағы Қазақ ұлттық университетінің 
 профессоры, филология ғылымдарының докторы 
 
КОНЦЕПТ ПУТИ В ПРОЗЕ САТИМЖАНА САНБАЕВА 
 
 "Концепт – категория мыслительная, ненаблюдаемая, и это дает большой простор для ее толко-
вания.  Категория  концепта  фигурирует  сегодня  в  исследованиях  философов,  логиков,  психологов, 
культурологов,  литературоведов,  и  она  несет  на  себе  следы  всех  этих  интерпретаций". [1,1] Содер-
жание  и  сущность  концепта  меняются  в  зависимости  от  отличий  в  менталитетах,  то  есть  миро-
ощущения, мировосприятия индивида и сообщества, представляющих тот или иной тип культуры. В 
конце XX века  в  мировой  филологии  оформляется  новое  направление – "концептуально-куль-
турологическое".  Речь  идет  о  широком  взгляде  на  слово,  которое  изучается  "на  стыке  целого  ряда 
гуманитарных  отраслей  знания – лингвистики,  литературоведения,  логики,  философии,  искусство-
знания и культурологии". [2,8]    
Среди  актуальных  вопросов,  связанных  с  художественной  спецификой  национальной  прозы, 
особое место занимает тема нравственности, духовности и ее преломление в мировоззрении людей. В 
этом  контексте  особое  значение  приобретает  проблема  выбора  человеком  своего  жизненного  пути,  
ставшая  главной  насущной  потребностью  с  момента  осознания  личностной  самостоятельности,  то 
есть  с  древнейших  времен,  в  процессе  эволюции  становясь  всё  более  острой  и  структурирующей 
парадигмой  бытия.   Избранный  для  исследования  концепт  проецируется,  в  первую  очередь,  на 
нравственную, религиозную, философскую, культурную ориентацию человека, потому путь (дорогу) 
можно  представить  в  виде  своеобразных  концентрических  кругов [3, 21], в  центре  которых – 
"абсолют"  добра  (Бог,  Истина,  Разум),  а  путь  человека  может  направляться  к  этому  центру  или, 
наоборот, от него ("правый путь" и "неправый путь"). 
 Проблема  пути  изучается  многими  исследователями  различных  направлений  из  разных  стран. 
Так, внимание ученых привлекают отношения человека и Высшего Разума (В. Комаров, Б. Картер), 
классические христианские устои (А. Мень, Б. Берман), осознание человеком себя в мире, в языке (Г. 
Фоконье,  Дж.  Динсмор,  Дж.  Лакофф),  связь  пути  человека  с  мифом,  при  этом  утверждается 
цикличность  человеческой  цивилизации  и  стремление  человека  вернуть  гармонию  через  возврат  к 
мифологическому  сознанию  (А.  Лосев,  М.  Элиаде,  Я.  Голосовкер  и  другие).  Таким  образом,  путь 
(дорога) предстает выражением сложной проблемы выбора между "законом добра" и "силой зла", и 
герои,  избирая  путь,  избирают  и  свою  участь.  Особую  значимость  приобретают  образы  героев, 
обладающих пониманием "жизни с целью", заботящихся о том, как закончится их путь, отделяющих 
важное в жизни человека от преходящего и временного, выявляющих то, к чему нужно стремиться и 
что может оказаться ложным.   
В  книгу    «Белая  аруана»  известного  казахского  писателя    Сатимжана  Санбаева  вошли  произве-
дения ранних лет его творчества из цикла «повестей кочевья». Написанные в 60-70-е годы ХХ века, 
они были тепло встречены читателями и стали подлинным событием в духовной жизни Казахстана, 
отобразив романтику, эстетику и этику кочевья. «По ним, по этим произведениям, можно распознать, 
чем  мы  жили.  И  движение  духовной  мысли,  и  время,  когда  по  вековечному  закону  степной  жизни 
"предки  идут  впереди  детей".  Дети  эти  повзрослели,  прошли  путь  от  мироощущения  до  мировоз-
зрения, приблизились к тайне бытия, о которой надо было рассказать тем, кто идет следом», – пишет 

85 
 
в  предисловии  к  сборнику  повестей    писатель  Дуйсенбек  Накипов [4, 7]. Определяющая  художест-
венную  философию  писателя  идея  «жизнь-свобода-движение-возрождение»  порождает  специфи-
ческий  способ  творческого    мышления,  по  своему  существу  философский,  предполагающий  ориги-
нальную  установку  на  изображение  человека,  связанного  с  окружающим  миром,  с  историческим 
прошлым, с судьбой народа, жизнь которого – кочевье-странствие по путям и дорогам Родины. Все 
произведения  книги    "Белая  аруана"  начинаются  с  картины  движения  или  описания  дорог  и  троп, 
которые пройдут через весь цикл и дадут ему название – "повести кочевья". 
"Недалеко от реки Уил, там, где степные дороги, слившись в одну широкую ленту, устремляются 
к переправе Караоткел, возвышается надгробное сооружение". («И вечный бой») [ 4,11] 
"Она вышла из аула давно, и полосатый мешок был почти полон. В другое время старуха с таким 
грузом  обычно  возвращалась  домой,  но  сегодня  она  ковыляла  от  куста  к  кусту,  все  удаляясь  от 
аула..." («И вечный бой»)  [ 4,12] 
"Полуголый длинноволосый мальчик сет семи и серый лобастый волчонок выбежали из леса на 
высокий холм, покрытый густой летней травой, и стали кувыркаться на зеленом ковре". ( «Последняя 
столица») [ 4, 38] 
"Косячные  дрались  насмерть.  Прошло  больше  часа,  как  схватились  жеребцы,  уже  заметно 
рассвело над землей, а бой не утихал. В пылу схватки животные постепенно приближались к кибитке 
табунщиков, и только старый Елен понимал, что это уловка его любимца, голубого жеребца". («Когда 
жаждут мифа») [ 4, 92]  
 "Дорога вилась меж каменистых холмов, и было видно, как она бежит к далекому, охваченному 
голубоватым маревом ущелью. Одинокий путник мерил её".  («Коп-ажал») [ 4,161] 
"Старуха  бежала  по  степи.  Просторное  белое  платье,  обтянув  её  спереди,  хлопало  и  билось  за 
спиной, и в предзакатных лучах августовского солнца старуха, казалось, охвачена огнем". ("Колодцы 
знойных долин") [ 4, 231] 
"На седьмой день он исчез. Старик думал, что он привык уже к новым местам, и перестал было за 
ним  приглядывать.  Да  и  всю  эту  неделю  верблюжонок  ни  разу  не  отбивался  от  стада.  Но  сегодня, 
когда верблюды вернулись с пастбища, его среди них не было". ("Белая аруана") [ 4, 286]  
Для казахов, как кочевого этноса,  путь, странствие, передвижение  являлись важнейшей частью  
социокультурной  системы,  связанной  с  особым  образом  жизни,  мировоззрением,  ценностями.  
Совокупность понятий, символов и  образов,  связанных  с концептом "путь",  образует  одноименную  
мифологему, присутствующую в коллективном сознании: 
"У  каждого  народа  своя  долгая  история,  дорогой  хан, – сказал  Джанибек.  –  Говорят,  ты  с 
головой окунулся в прошлое кочевников, прославляешь все их дела, и хорошие, и плохие. Многого 
ли добьются дети, воспитанные в такой среде? 
–  По  степным  законам,  предки  идут  впереди  своих  потомков, – снова  вежливо  поклонился 
Алаша-хан. А майдан бурлил, как река, вышедшая из берегов. Уже приближался час, когда Джанибек 
и Иван Красный должны были благословить  русский полк в путь." [ 4, 69]  
Великолепной  метафорой  концепта  служит  фрагмент  повести  "Когда  жаждут  мифа",  посвя-
щенной истории, запечатленной в наскальных петроглифах: 
"Старик вмешался снова, и опять с тихой улыбкой. 
– Думаю, мои предки смотрели на все это более просто, – заметил он, поведя рукой вокруг: – Как 
ты  определишь  себя  в  ровной,  необъятной  степи?  По  дорогам.  Их  много  на  лике  земли.  На  этой 
земле, исполосованной дорогами, шумела жизнь, шли войны, наступал мир. Попробуй изобразить все 
это. Перенеси на скалу. Мудри, как можешь, только перенеси на камень, и чтоб была правда. Вот так 
и появились на камне линии".  [ 4,128] 
 «Образная символика движения – одна из главных составных формообразований композицион-
ной  организации  пространственных  искусств  кочевников  Евразии.  Академик  А.П.Окладников 
определил  динамизм  мироощущения  как  единство  стиля  наскальных  рисунков: «…фигуры 
напряжены  до  предела  и  наполнены  неукротимой  энергией,  нет  ни  одной  фигуры,  застывшей  на 
месте. Лоси быстро шагают, бегут, скачут, вытянув головы вперед…» [ 5, 92] 
 Древние скотоводы эпохи неолита, энеолита, бронзы и позже  кочевники высекали одни и те же 
образы:  горных  козлов,  лошадей,  муфлонов,  оленей,  волков,  барсов,  сцены  охоты  и  военные 
сражения, ритуально-магические и мифологические сюжеты. Так же, как затейлива мозаика наскаль-
ного рисунка, сложна архитектоника повести. Автор видит границы сюжетов древних петроглифов, 
образуемые  замкнутыми  линиями.  Равно  композиция  повести  строится  в  рамках  очерченных  в 
истории  хронотопов  прошлого  и  настоящего.  В  роли    прямых,  их  разделяющих,  выступают  линии 
рассказа старика Елена,  который, повествуя о прошлом, заводит речь о линиях – дорогах: три линии 

86 
 
и  три  дороги – война,  жизнь  и  вечность.  Медиаторами  в    пространстве  и  времени  служат  память 
Елена, рисунки на скалах, пальцы на струнах, музыка домбры. Память рождает образы, петроглифы 
оживают  в  поединке  жеребцов  Крылатого  и    Голубого,  силуэтах  коней  на  фоне  вечерних  сумерек, 
легком  и  изящном  беге  странного  зверя – волколиса.  Рассказ  о  прошлом  прерывается  звуком 
летящего  самолета  или    наступившим  временем  полуночи.  Но  легенда  продолжается  и  глубокой 
ночью, вплоть  до рассвета, когда  наливается золотом заря и ночная тень уходит к горам в  низины и 
пещеры. Рассказ завершается, и заканчивается земной путь старика Елена, бросившегося,  несмотря 
на  свою  немощность  и  обреченность  поступка,  разнимать  столкнувшихся  в  смертельной  схватке 
жеребцов.  Ярко-голубое  небо,  песни  жаворонков  и  всесильное  солнце  встретили  взметнувшуюся 
вверх  душу,  а  трубное,  печально  долгое  ржание  Голубого  проводило    и  попрощалось  со  своим 
защитником. 
 "Бесконечный  путь  кочевника  измеряется  временными  циклами,  пробегами  коня  (простор 
степной  в  пятимесячный  путь  шириной).  Ориентация  в  пространстве  определяется  относительно 
четырех  сторон  земли.  Движение  определяется  по  солнцу,  с  направлением  на  восток.  Простран-
ственные характеристики строятся по вертикали:  небо- земля; по горизонтали :восток (вперед), запад 
(назад), юг (вправо), север (влево)" [6,82]
  
"В промежутках между зловещими буранами выпадает затишье, сказала она себе мысленно в такт 
шагам. Знойно-желтые дни лета прерывались дыханием грозы".  [4,268] 
"Сатыбалды приволок рослого валуха к юрте, повалил, прихватил ноги выше копытец веревкой, 
кладя их крест-накрест друг на друга, и, развернув головой на юго-запад, полоснул горло ножом" [4, 
245] 
"И вот свершилось то, к чему они шли через битвы и лишения, свершилось, хотя не все понимают 
опасность,  которая  идет  с  востока.  Дыхание  этой  опасности  заставляет  аулы  признать  отважного 
черкеша...  Наступила ночь. Аулы кипчаков засветились кострами. Шумнее всех аул старого Отара, 
где  у  костров  взлетают  вверх  суровая  боевая  песня  воинов  и  льются  безудержно  кюи  со  струн 
домбры, рассказывая о победах. Визжат от восторга дети, заполучив в руки зазубренные мечи отцов".  
[4, 27] 
"Неудержимым,  непрерывным  шумом  жизни  встречала  земля  утро.  Всё  кругом  жило,  звенело, 
двигалось. Свет  разгорающегося утра проник в  юрту, смешался  с  отблеском  догорающего костра  и 
упал  на  лицо  Секер...  На  холме,  где  Секер  простояла  много  дней,  похоронил  жену  Ботакан.  На 
любимом  её  холме,  чтобы  слышала  свист  ветра  и  топот  лошадей,  и  видела  волны  Уила  и  белые 
дороги, по которым он будет уходить и возвращаться из далёких битв". [4,33] 
"Когда  лучи  солнца  ударили  в  лицо  Ботакану,  его  веки  дрогнули,  и  он  медленно  открыл  глаза. 
Долго и бессмысленно смотрел он из-под набрякших век на светлеющее небо. Потом глухо застонал, 
увидев орла, легко и стремительно кружившего в вышине. Небо было бездонно и ясно, и орёл четко 
вырисовывался  на  нем.  Взгляд  Ботакана  все  пристальнее  следил  за  птицей,  парящей  в  блещущей 
синеве. Под этим вечным небом рождались и довольствовались короткой жизнью люди. Торопились 
что-то совершить, дни и дела подчиняли какой-то цели, трудно, через победы и поражения , радость 
и  тяжкое  горе  постигали  мудрость  жизни...  И  оставалось  вечное  небо  после  них,  вечное  солнце  и 
песни... Оставалась земля, которую  они старались прославить. Земля, которую они защищали, когда 
слабели, внезапно ощущая бесценность каждой  её пяди, и  забывали об  этом, когда крепли и шли в 
чужие страны". [4,36] 
Общий  смысл  сюжетов  «повестей  кочевья»  сводится  к  важности  сохранения  преемственности 
современной  народной  жизни  с  нравственными  и  этическими  ценностями  прошлого.  Они,  в  пони-
мании автора, потому и ценности, что способны имманентно возобновляться и актуализироваться в  
исканиях  современниками собственно суверенного пути развития. Сопроводив свои творения приме-
чаниями,  поясняющими  перевод  и  значение  слов  и  реалий,  автор  вполне  мог  бы  создать  парал-
лельный  метатекст  произведений  в  расширенных  глубоких  комментариях  к  тем  событиям,  которые 
стали    фабульной  канвой  его    повествований.  Тем  более  что  «внутренняя  мера»  жанра  повести 
Санбаева по сюжетной организации находится в некоей пограничной с историческим романом сфере. 
Так,  автора  интересует  определенный  исторический  момент,  конфликт,  который  выражается  в 
политическом кризисе и связан со спецификой эпохи. Аналогичную роль выполняют повторяющиеся 
сюжетные ситуации – в первую очередь, выбор главным героем жизненного пути, поединок и  победа 
(поражение) как кульминация этого пути. Так, переживания Булата в повести  "Когда жаждут мифа" 
воспринимаются квинтэссенцией понимания пути нашим современником: 
"Булат  слышал  дыхание  скал,  хранящих  на  своих  камнях  прикосновения  ладоней    ушедших 
людей, понимал немоту теплых холмов и молчаливую мудрость холодных гор. Огрубевшие в городе 

87 
 
чувства  Булата,  освободившись  от  всего  наносного  как  бы  ожили  заново,  обострились.  И  он 
подумал:  как  хорошо,  что  он  все-таки  вернулся  на  родину,  откуда  уехал  еще  в  младенчестве,  что 
снова принят этим дорогим ему миром, который, оказывается, всегда  незаметно, но прочно жил в его 
сердце. Радость и изумление заполнили его душу, обостренным чувством он понимал, что понемногу 
приблизился к миру и сокровенным тайнам древних художников и зодчих. Он видел в себе творца..." 
[4, 142] Все  шесть  произведений,  помещенных  в  одну  книгу,  напоминают  россыпь  маленьких 
сверкающих  на  солнце  многими  гранями  песчинок,  отколовшихся  когда-то  от  каменных  глыб  и 
усилиями времени превратившихся в маленькие подобия матери-горы.  Отражая ушедшие в прошлое 
лики, слова, эмоции и саму жизнь, они стали средоточием памяти, ими устланы столетиями прокла-
дывавшиеся караванные и кочевые пути.  
Такова специфика символической семантики концепта путь, как универсалии мировой культуры,  
в  прозе  одного  из  самых  ярких  национальных  писателей  современного  Казахстана – Сатимжана 
Санбаева. 
 
Литература: 
1.  Попова З.Д., Стернин И.А. Когнитивная лингвистика.  – М.: АСТ, Восток-Запад, 2007.  
2.  Нерознак  В.  П.  Теория  словесности:  старая  и  новая  парадигмы // Русская  словесность:  От  теории  словесности  к 
структуре текста. Антология/Под общ. ред. В. П. Нерознака. –  М., 1997.  
3.   Толстой Л.Н. Избранное. – М., 1986 
4.  Санбаев С.. Белая аруана. – М., 2003.  
5.  Марьяшев Н.А. Семиречье раскрывает древние тайны петроглифов. –  Алматы, 2003 
6.   Шакенова  Э.  Художественное  освоение  мира // Кочевники.  Эстетика:  Познание  мира  традиционным  казахским 
искусством. – Алматы, 1993  
 
 
 
 
Ашимханова С.А., 
доктор филологических наук, профессор, 
Казахского национального университета имени aль-Фараби 
  
«КАББАЛА» Т.УАЙЛДЕРА И ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ИСКАНИЯ ПЕРВЫХ  
ДЕСЯТИЛЕТИЙ ХХ ВЕКА 
 
Уайлдер  Торнтон (1897-1975), прославленный  американский  писатель,  прозаик,  драматург  и 
эссеист,  лауреат    трех  Пулитцеровских  премий,  а  также  многочисленных  национальных  и  между-
народных наград в области литературы и искусства, занимает особое место в литературе  США ХХ 
века.  Современник  Хемингуэя, Фолкнера, Ф.С. Фицджеральда, Стейнбека, Дос Пассоса, читал курс 
сравнительного  литературоведения  в  Чикагском,  преподавал  в  Гарвардском    и  ряде  других  универ-
ситетов. На протяжении своей литературной деятельности Т.Уайлдер писал о таких отдаленных друг 
от  друга  эпохах,  как  век  Юлия  Цезаря  и  начало  ХХ  столетия,  о  столь  различных  странах,  как 
античная  Греция,  средневековое  Перу  и  современная  Америка.  Ему  принадлежит  семь  романов  и 
большое количество драматических и литературно-критических работ. В каждом произведении автор 
ставит перед собой философские  задачи, пытается осмыслить место  и роль человека в мироздании, 
ищет  пути  к  разгадке  извечной  тайны  человеческого  бытия.  Его  интересуют  универсальные  прин-
ципы, определяющие развитие Земли и вселенной; индивидуальная человеческая судьба в его книгах 
предстает  неразрывно  связанной  с  космической  судьбой  мира.  Писателя  занимают  проблемы 
соотношения в жизни закономерности  и случая, предопределения и свободы. 
В  современном  американском  литературоведении  Т.Уайлдера  называют  то  модернистом  
(T. Bogard, R. Fuller), то  сторонником классицизма (M. Cowley, E. Wilson, F. Gemme, B. Grebanier);   
то романтиком (R. Watt), то реалистом (M. Dolbier, D. Donoghue); то художником религиозного толка 
(M. Kuner, A.N. Wilder, J. McIntyre),  то  ниспровергателем  христианских  традиций (M. Cowley,  
P. Friedman, F. Fergusson); а  его  книги – то  философскими  притчами (R. Burbank, B. Atkinson,  
L. Stallings, M. Williams), то салонными безделушками (T. Sherman, C. Fadiman, D. McCormick). 
Впервые имя его стало известно в СССР (соответственно и у нас) лишь в конце 1960-х годов, то 
есть с большим опозданием. На Западе к  тому времени он  уже считался признанным мастером. Об 
Т.Уайлдере  писали  крупные  литературоведы  А.С.  Мулярчик,  Н.  Анастасьев,  Г.  Злобин,  Д.  Урнов,  
Ю.  Фридштейн,  М.  Нольман,  С.  Ильин,  Т.  Денисов,  И.  Бабушкина,  Ю.  Гончаров:  их  статьи 

88 
 
публиковались  в  периодической  печати,  а  также  в  качестве  предисловий  к  изданиям  произведений 
писателя.  
В  зарубежном  же  литературоведении  крупные  исследования  о  Т.Уайлдере  неоднократно 
издавались, начиная с 1960-х годов. Первые из них появились еще при жизни писателя, авторами их 
выступали  Р.  Бербанк (1961),  Б.  Гребаниер (1964), М.  Голдстайн (1965), Г.  Папаевски (1968),  
Г. Стресау (1971), М. Кюнер (1972). Монографии продолжали выходить и после смерти  Т.Уайлдера: 
к ним относятся работы  Р.Голдстоуна (1975), Л. Саймон (1979), Г. Харрисона (1983), Д. Кастроново 
(1986).  Их  авторы  каждый  по  своему,  с  большим  или  меньшим  успехом,  пытались  дать  общую 
характеристику  творчеству писателя. Одни делали главный упор на фактах личной биографии автора 
(Г. Харрисон), другие, наоборот, стремились выявить общие философские тенденции его творчества 
(Р.  Бербанк).  Т.Уайлдера  рассматривали  как  проповедника  религиозных  идей, (М.  Кюнер)  или  же 
пытались обнаружить скрытый подтекст его работ, прибегая к методам фрейдистского психоанализа 
(Р.  Голдстоун).  Однако,  несмотря  на  предпринимаемые  усилия,  Т.Уайлдер  оставался  одним  из 
сложных и малоизученных авторов в американской литературе. 
В 1992  Д.  Браер  сделал  попытку  собрать  в  одном  томе  все  основные  интервью,  данные 
Т.Уайлдером в газетах и на радио, но во вступлении к сборнику вынужден был констатировать, что 
их набирается мало: Т.Уайлдер, несмотря на свою признанную в светских кругах общительность, не 
любил делать громких публичных заявлений о своем творчестве и тем самым еще больше усложнял 
положение критиков, привыкших подхватывать и развивать мысли самих авторов.  
В 1996 и 1999 годах  вышли  два  объемных  сборника  критических  эссе,  посвященных  анализу 
отдельных  аспектов  творчества  Т.  Уайлдера.  В  них  собраны  интересные,  содержательные  работы 
литературоведов разных стран, раскрывающие неизвестные прежде грани произведений Уайлдера и 
намечающие новые направления в исследовании богатого художественного наследия писателя. 
Литературный дебют Т. Уайлдера «Каббала» (1926)  принесший ему громкий успех, знаменателен 
по многим параметрам. Это –  произведение, отразившее общие тенденции развития художественной 
литературы в первые десятилетия ХХ века. Притчевость повествования, углубление в историю, когда 
древний  опыт  проецируется  на  новое  время,  создавая  оттенок  повторяемости  событий,  позволяет 
отметить, что  Каббала связана с осмыслением Творца и Творения, роли и целей природы и человека, 
смысла существования. В своих романах Т. Уайлдер затронул множество нравственных и философ-
ских тем, занимавших человечество на протяжении всей истории. В «Каббале», где мистицизм тонко 
и причудливо переплетается с философской притчей, чертами «романа нравов» и даже сатиры, как в 
зеркале отразились все темы, которые впоследствии стали основными в произведениях Т. Уайлдера. 
Каббала – одно из самых таинственных магических учений уходящий в глубь веков. «Энциклопе-
дия  иудаизма»  разъясняет  содержание  понятия  «Каббала,  или  Сокровенная  мудрость  (хохма  нисте-
рет)» следующим образом: «Приверженцы этого учения распространяли книги, в которых Бог мыс-
лился  как  субстанция,  превосходящая  по  своим  качествам  все  высшие  формы  бытия …  Согласно 
учению  К[аббалы],  Бог  это  бесконечность,  которую  невозможно  постичь  разумом,  так  как  она 
лишена каких-либо предметных атрибутов и открывается только в Его акте творения» [1, 98]. 
«Словарь  иностранных  слов»  объясняет: «кабала,  каббала    [др.-евр.]  –  средневековое  мисти-
ческое учение в иудаизме, проповедовавшее поиск основы всех вещей в цифрах и буквах еврейского 
алфавита, исцеляющих средств – в амулетах и формулах» [2, 205].    
В романе «Каббала»  –  узкий кружок, компания людей, по своему социальному положению стоя-
щих  над  обществом  и  влияющих  на  него.  Печать  непохожести,  тайны  лежит  на    каждом  из  его 
членов.  Мотив  таинственности  углубляется  и  тем,  что  в  главе  «Первые  встречи»  в  Италию  (Рим) 
приезжает  молодой  американец  (возможно    твеновская    традиция),  со  своим  соотечественником,  
ровесником  Блэром.  Они  посещают  больного  поэта,  образ  которого  благодаря  соответствующему 
описанию  и  сопутствующим  обстоятельствам  ассоциируется  с  давно  умершим  английским  поэтом 
Китсом, перед глазами которого и происходят трагические события, связанные с Каббалой. 
В  последующих  трех  главах  Сэмюэле – имя  рассказчика  в  «Каббале»  – волею  судьбы  оказы-
вается  связанным  с  личной  жизнью  некоторых  членов  общества,  представителей  старых  аристо-
кратических  фамилий    Италии,  что,  с  одной  стороны,  дает  ему  возможность  удовлетворить  свое 
любопытство  относительно  этих  странных  людей,  а  с  другой  стороны – в  качестве  соучастника – 
даже пережить ряд происшествий. 
В  заключительной  пятой  главе – «Сумерки  богов»  – перед    тем,  как  покинуть  Рим,  Сэмюэле 
задает  ряд  конкретных  вопросов  о  сущности  «Каббалы»  одной  из  «кабалисток»  миссис  Грир,  и 
последняя  пытается  убедить  рассказчика  в  том,  что  «Каббала» – не  что  иное,  как  языческие  боги, 
утратившие  свое  влияние  с  наступлением  христианства.  Сэмюэле  выслушивает  притчу,  по  словам 

89 
 
самой миссис Грир – «то ли правду, то ли аллегорию, то ли просто чушь»  – о  превращении некоего 
голландца в Меркурия, о новых чувствах, испытанных новообращенным, о его поисках других богов 
среди  людей,  вначале  безуспешных,  но  вот  на  одном  из  вокзалов  он  заметил  «странное  лицо», 
наблюдавшее  за  ним  из  маленького  окна  локомотива,  уродливое,  черное  от  угольной  пыли, 
блестящее от пота и самодовольства и  улыбающегося от уха до уха. Это был Вулкан». 
Под ночными звездами рассказчик покидает на пароходе Неаполитанский залив, и роман венчает 
сцена его обращения к духу Вергилия. Читатель становится свидетелем диалога своего современника 
с  прошлым,  историей,  поскольку  упоминаются  имена  Платона,  Августина,  Данте,  Шекспира, 
Милтона. Творец «Энеиды» говорит о бренности жизни, о бесконечности смены одного Рима другим, 
ибо «ничто не вечно», о том, что гораздо важнее «основать город, чем расположиться в нем», что при 
основании города возникает иллюзия его вечного существования, которая, к сожалению,  порождает 
гордыню, мешающую войти в небесный храм. «Мерцающий призрак растворился в свете звезд, а где-
то подо мной мощные машины неутомимо влекли меня к новому миру, к последнему величайшему 
из всех городов».  
В «чисто сюжетном» отношении  «Каббала»  вызывает определенное  недоумение  у  читателя, так 
как развитие действия, описание цепочки событий в итоге так и не приведет героя, а заодно и чита-
теля,  к  разгадке  странной  организации,  неожиданно  обернувшейся  на  последних  страницах  романа 
обществом вымирающих языческих богов. Подобное недоумение во многом вызывается и авторской 
повествовательной  тактикой,  которая  обусловила  соответствующее  композиционное  решение. 
Первая и последняя главы романа – это пролог и эпилог к содержанию центральных трех глав, рас-
сказывающих  о  пережитых  Сэмюэле  конкретных  приключениях,  связанных  с  его  общением  с  Каб-
балой. Пролог интригует и одновременно обещает читателю раскрыть тайну «каббалистов» и таким 
образом как бы предваряет соответствующую логику развития действия в последующих трех главах 
и эпилоге. 
Существовавшее  у  древних  иудеев  мистическое  учение  «Каббала»,  вызвавшее  к  жизни  в  конце  
VIII  – начале IX века  «Книгу творения», в  которой изложено «магическое» значение букв и цифр, 
ассоциативно  закрепляет  определенное  содержание  за  названием  романа  и  кружка  потомственных 
римских  аристократов. «Урок  истории»,  полученный  Сэмюэле  от  общения  с  «Каббалой»,  заклю-
чается,  однако  не  в  открытии  им  непостижимости  тайны  истории,  а  в  соприкосновении  с  самой 
тайной. 
Роль Сэмюэле значительно обогатила рассказчика. По сравнению с обычным, во многом зауряд-
ным молодым американцем, прибывающим на первых страницах романа в Рим, в эпилоге «Вечный 
город» покидает совсем уже другой человек, во внутренний, духовный мир которого вошел и стал его 
неотъемлемой частью опыт приобщения к человеческой истории. Превращение в эпилоге Сэмюэле в 
Меркурия  таит  в  себе,  по  автору,  весьма  значительную  мысль.  Став  «посланцем  богов»,  повество-
ватель возлагает на себя важную миссию – приобщить воображение читателя к величию прошлого, 
помочь ему ощутить дыхание истории, а, следовательно, и осознать свою собственную причастность 
к  великому  процессу  эволюции,  мельчайшую  частицу  которой  составляет  он  сам.  С  точки  зрения 
Уайлдера,  именно  таким,  то  есть  наиболее  плодотворным,  должно  быть  и  восприятие  великих 
памятников культуры искусства, в частности поэтического,  – от Гомера и Вергилия до Шекспира и 
Милтона – в чьих творениях даже  самое отдаленное прошлое, ставшее глубокой историей, продол-
жает жить и воздействовать на чувства и пытливый ум читателей. 
Мысль, постепенно, все  очевиднее, обретая  аллегорический  характер, выводит  повествование  о, 
так  сказать,  реальных  судьбах  и  конкретном  историческом  времени  за  пределы  традиционной 
социально-психологической  прозы  и  закрепляет  за  ним  явные  признаки  романа-притчи.  Опыт 
первого  романа  сыграл значительную  роль  в творческой биографии  Т.  Уайлдера.  Некоторые  из  его 
идейных мотивов получат дальнейшее развитие в последующих произведениях, в которых писатель 
настойчиво будет продолжать работать над дальнейшим совершенствованием, как повествовательной 
техники,  так  и  структуры  романа-притчи,  обладающего  богатыми  возможностями  сочетать  единич-
ное и всеобщее, конкретное и абстрактное. 
С. Ильин, комментатор и переводчик произведения на русский язык, отмечает: «Помимо прису-
щих «Каббале» достоинств, она представляет тем больший интерес, что состоит в странной связи с 
его последним романом «Теофил Норт». < … > Дочитав книгу, начинаешь подозревать, что ее героя 
и рассказчика, так и не названного в романе по имени, вполне могли звать Теофилом Нортом»  [3].   
В  «Каббале»  заключена  метафора  соприкосновения  Нового  Света  с  древней  историей  европей-
ской  цивилизации.  Если  проанализировать  русскую  литературу  на  рубеже  XIX-XX веков,  легко 
можно разглядеть увлечение многих писателей мистикой, обращение к историческим фактам, собы-

90 
 
тиям  и  аналогам,  долженствующим  объяснить  трагичность  восприятия  смены  столетий,  а  позже – 
исторические катаклизмы.  
Героев «Каббалы» занимает поиск истинности религии. И хотя Каббала не трактуется ни автором, 
ни героями как тайное еврейское учение, ее основополагающие пути возвышения духа ассоциативно 
связываются с духовными исканиями героев произведения (поиск, конечно же, связан с различными 
нравственно-религиозными  традициями).  Здесь  следует  указать  на  то  разнообразие  религиозно 
философских теорий, которыми богата русская действительность рубежа столетий, и на параллельное 
увлечение  социалистическими  идеями.  Знаменательный  пример  из  Т.Уайлдера:  одна  из  героинь 
романа  пытается  придать  новый  импульс  католичеству,  для  чего  предлагает  как  высшую  степень 
добродетели  Кардинала  «его  сочувственное  отношение  к  идеалам  социализма;  он  должен  стать 
Народным Кардиналом» [3].    
В этом же ключе решается проблема религиозного сознания: «Кто способен, не согрешив, понять, 
что такое религия?  –  задает вопрос Кардинал и обозначает логический ряд взаимосвязей, рожденных 
контрастами.  – Кто  способен,  не  познав  страданий,  понять,  что  такое  литература?  Кто  способен 
понять, что такое любовь, не узнав безответной любви?»   
Сила  воздействия  Слова  как  нельзя  лучше  передается  автором  в  следующем  монологе: « … 
Известно  ли  Вам,  что  в  Библии  для  каждого  человека  отыщется  текст,  способный  его  потрясти, 
совершенно  так  же,  как  для  каждого  здания  существует  музыкальная  нота,  способная  разрушить 
его?»  Провидчество  писателя  выходит  за  рамки  книги,  оно  характеризует  мировой  культурный 
контекст ХХ века и «новый религиозный экстаз» на границе ХХ и ХХI веков.  
Сентенции, в конце романа: «Все боги и герои по природе своей – враги христианства, принес-
шего  свои  упования  и  свое  раскаяние,  веры,  перед  лицом  которой  каждый  человек – неудачник. 
Только сломленный внидет в царство Небесное. Под конец изнуренные служением самим себе, они 
сдаются. И уходят. Отрекаясь от себя». 
Сравнение  текстов,  написанных  в  разных  странах,  на  разных  языках,  рождают  определенные 
ассоциации.  Читаем  у  Торнтона  Уайлдера: «Оба  молчали  об  одной  из  тех  бесед,  которых  не  дано 
вести  никому  из  живущих  на  этой  земле,  но  которые  так  легко  воображаются  в  полночь,  когда 
человек  одинок  и  мудр.  Не  существует  ни  слов,  достаточно  сильных,  ни  поцелуев,  достаточно 
властных, чтобы исправить созданный нами хаос». Смысловые ассоциации, берущие начало из этого 
текста  приводят    на  наш  взгляд,  к  Михаилу  Булгакову,  автору  романа  «Мастер  и  Маргарита».  Для 
подтверждения позволим обширную цитату из булгаковского романа: 
«После  укола  все  меняется  перед  спящим.  От  постели  к  окну  протягивается  широкая  лунная 
дорога, и на эту дорогу поднимается человек в белом плаще с кровавым подбоем и начинает идти к 
луне. Рядом с ним идет какой-то молодой человек в разорванном хитоне и с обезображенным лицом. 
Идущие о чем-то разговаривают с жаром, спорят, хотят о чем-то договориться.   
– Боги, боги, – говорит, обращая надменное лицо к своему спутнику, тот человек в плаще, – какая 
пошлая  казнь!  Но  ты  мне,  пожалуйста,  скажи, – тут  лицо  его  из  надменного  превращается  в  умо-
ляющее, – ведь ее не было! Молю тебя, скажи, не было? 
– Ну, конечно, не было, – отвечает хриплым голосом спутник, – это тебе померещилось. 
– И ты можешь поклясться в этом? – заискивающе просит человек в плаще. 
– Клянусь, – отвечает спутник, и его глаза почему-то улыбаются. 
–  Больше  мне  ничего  не  нужно! – сорванным  голосом  вскрикивает  человек  в  плаще  и  подни-
мается все выше к луне, увлекая своего спутника. За ними идет спокойный и величественный гигант-
ский остроухий пес» [4, 388].    
…  И  еще  об  одной  тенденции.  В  начале 20-х  годов  получает  импульс  чувственная  литература, 
которая  называется  еще  биологической,  потому  что  пытается  проникнуть  в  самое  сокровенное 
человека,  в  подсознание  своих  героев.  Зачатки  этого  явления  мы  находим  в  «Каббале»  Уайлдера. 
Вспомним, к примеру, диалог с Вергилием, заключающим свою речь восклицанием: «О, что за мука – 
быть  человеком».  В  русской  литературе 20-х  годов  этому  в  достаточной  степени  отдадут  дань  Б. 
Пильняк («Иван Москва»), Н.Никитин («Рвотный форт») и ряд других писателей. 
Торнтон  Уайлдер  талантливо  уловил  тенденции  времени,  генерировал  те  идеи,  которые  питали 
мировой  литературный  процесс.  Его  рассуждения  предстали  философскими  формулами,  предска-
завшими будущее ХХ века. Романы Т. Уайлдера отличаются друг от друга внешней композиционной 
структурой и содержанием, но их сближает то, что художественный мир каждого из них неизменно 
рождает  у  читателя  представление  о  порядке  и  гармонии,  царящих  во  вселенной,  о  наличии  в 
мироздании определенного плана и замысла. Поэтому даже в своем позднем творчестве, постепенно 
отходя  от  категорических  христианских  постулатов  относительно  церкви  и  спасения,  Уайлдер  все-

91 
 
таки остается, в значительной степени, писателем с ярко выраженной религиозной доминантой. Его 
творчество,  уходящее  корнями,  с  одной  стороны,  в  пуританские  основы  американского  мировоз-
зрения,  с  другой - имеет  дело  с  глобальными  философскими  вопросами,  занимающими  все  чело-
вечество: о смысле жизни, роли веры и творчества в человеческой судьбе, соотношении случайности 
и необходимости во вселенной. 

1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   30


©emirb.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

войти | регистрация
    Басты бет


загрузить материал