Любовь Шашкова «нет повести прекраснее в ауле…»



жүктеу 0.64 Mb.
Pdf просмотр
бет1/6
Дата01.02.2017
өлшемі0.64 Mb.
  1   2   3   4   5   6

пРОЗА

Любовь 


        Шашкова

«НЕТ ПОВЕСТИ ПРЕКРАСНЕЕ В АУЛЕ…» 

Повесть в монологах

Гульфайрус Мансуровна ИСМАИЛОВА – народная художница Казахстана, 

16 лет работала главным художником Государственного академического теа-

тра оперы и балета им. Абая, на сцене которого создала около 30 спектаклей, 

художник-постановщик фильма Султана Ходжикова «Кыз Жибек», получившего 

на V Всесоюзном кинофестивале приз за лучшее художественное оформление. 

Кавалер орденов «Знак Почета», «Дружбы народов», «Парасат», «Достык» I 

степени. 

Первую живописную картину «Казахский вальс» знаменитого портретного 

триптиха (Шара Жиенкулова, Куляш Байсеитова, Шолпан Жандарбекова), укра-

шающего Государственный музей искусств им. Абылхана Кастеева, написала 

в 29 лет. Всего сделанного Гульфайрус Исмаиловой в искусстве хватило бы на 

несколько богатых творческих биографий. Во времена, когда в профессиональный 

творческий Союз попасть было престижно и нелегко, она состояла в трех – 

кинематографистов, театральных деятелей и Союзе художников СССР, так 

что за свою «трехглавость» была даже удостоена эпиграммы в «Литературной 

газете». 

Женщина – художник-постановщик двухсерийного художественного фильма, 

женщина – главный художник театра оперы и балета – такого казахское искус-

ство до нее не знало. Она окончила алматинское театрально-художественное 

училище, будучи любимой ученицей Абрама Марковича Черкасского, и – парал-

лельно – четыре курса (два подготовительных, два основных) консерватории по 

классу вокала. Когда встал вопрос об окончательном выборе, решила его в пользу 

дальнейшего художественного образования: певиц у нас много, – рассудила она, – 

а художниц нет. О, если бы знать, на какой тяжкий труд она себя обрекает! 

В 1949 году Гульфайрус едет поступать в Суриковский институт в Москву. 

И тут в ее жизнь решительно вмешалось кино: ее пригласили на роль Тыгрены 

в фильм Марка Донского «Алитет уходит в горы». Кино умеет притягивать 

души. Уже окончив Ленинградскую академию художеств, она приняла участие 

4

ЛюбОвь ШАШкОвА

в конкурсном отборе на фильм «Ботагоз» по повести Сабита Муканова, в кото-

рый так хотела попасть, что написала свой автопортрет в этой роли. Позже 

Ефим Арон объяснит: «На роль Ботагоз пробовались девушки и покрасивее, 

но у тебя в глазах было содержание». А Гульфайрус Исмаилова признавалась 

в одном из интервью: «Я сама – один из вариантов Ботагоз, логическое про-

должение ее судьбы. И я люблю эту героиню за ее стремление осознавать себя 

личностью». 

В судьбе самой Гульфайрус Исмаиловой самым драматическим образом со-

шлись все перипетии двадцатого века. Ее бабушка Халида происходила из родо-

витой зажиточной семьи, она до глубокой старости помнила, в границах каких 

алматинских улиц располагался их огромный сад и тяжесть тех браслетов, что 

выменивались на еду в голодные тридцатые. Фамилию своего родного отца она 

узнала и решилась обнародовать лишь в девяностые годы, как и данное ей при 

рождении имя – Конарбаева Кульпаш Тансыкбаевна. Ее удочерил подростком 

Мансур Исмаилов, она стала старшей из его пяти детей, уход за которыми 

разделила с матерью в трудные военные годы. «Отец» – портрет инвалида 

войны  – дань ее дочерней благодарности этому суровому человеку. Но сколько 

же надо было иметь жизненной силы, веры в свою творческую звезду, чтобы 

из тяжелого быта большой семьи, из дальней азийской окраины прорваться к 

вершинам мирового искусства. 

Гульфайрус  Мансуровна  всегда  говорила,  что  ее  художественную  судьбу 

решило то, что ее отец был из одного детского дома с Абылханом Кастеевым, 

которому первому они показали ее рисунки, а также соседство с домом профес-

сора  Абрама Марковича Черкасского, ее педагога в Алма-атинском театрально-

художественном училище, к которому она заходила не столько за лакомствами, 

сколько посмотреть книги, прикоснуться к пианино… И встреча в Ленинградской 

академии художеств с Евгением Матвеевичем Сидоркиным, ставшим не только 

мужем, но и учителем, вдохновителем в творчестве. Любовь к нему она сохранила 

на всю жизнь. Сидоркин приехал в Казахстан вслед за Гульфайрус, стал здесь 

народным художником республики, прославив Казахстан своей графикой на всех 

континентах. Тридцать лет они прожили вместе, создавая большое искусство 

нашей страны. И столько же Гульфайрус прожила без своей главной опоры в 

жизни, радуясь тому, что выполнила его завет: их сын Вадим окончил ту же 

Ленинградскую академию художеств, что и родители, стал замечательным 

живописцем-портретистом. И она продолжила работать в театре, заниматься 

живописью. Она стала Народным художником республики, ее вклад в развитие 

искусства Казахстана оценен высокими наградами суверенной республики.

Так счастливо сложилось, что нас с Гульфайрус Исмаиловой связывало почти 

тридцать лет дружеского общения. С того первого дня, как мы встретились на 

записи в студии литературной редакции Казахского радио, где нас познакомила 

замечательная поэтесса военного поколения Руфь Тамарина.  Несмотря на бо-

лее чем двадцатилетнюю разницу в возрасте я называла ее – Гульфайрус, Гуля, 

Гуленька. В ней непостижимым образом сходились прагматизм и романтизм, 

жесткость и доброта, наивность и некая хитринка, и над всем этим –  душевная 

открытость миру и непреходящая молодая восторженность перед явлениями 

высокого искусства. Диктовала свои воспоминания Гульфайрус Мансуровна на 

72-м году своей жизни, на сломе столетий и даже тысячелетий…

5

«НЕТ пОвЕСТИ пРЕкРАСНЕЕ в АУЛЕ…» 

1. «вот так ПРохоДИЛо ДЕтСтво…»

Я родилась в алма-ате в 1929 году, 15 декабря. тридцатые годы были голод-

ные, каждый выживал, как мог. Нас спасал огромный сад. Старший брат моей 

мамы Пазыл был садовником, он дружил с русскими садоводами, которые здесь, 

в алма-ате, имели роскошные земли и роскошные сады. он брал у них саженцы 

элитных сортов, и в нашем саду прямо в центре города (это квадрат нынешних 

улиц Гоголя – Жибек жолы, Чайковского – Наурызбай батыра) созревали яблоки, 

абрикосы, персики, сливы. Летом это было спасеньем всем детям – у маминой 

сестры Бахарнисы было четыре девочки и у мамы пятеро детей со мной. Понятно, 

что я была отчиму лишним грузом, самая старшая. 

Мама моя каирниса Миралимова была необыкновенной красавицей, от приро-

ды наделенная многими талантами. она танцевала на свадьбах с Шарой Жиенку-

ловой, пела с куляш Байсеитовой,  с которыми долгие годы была дружна. Мне было 

полтора года, когда нас оставил мой родной отец. Мама вышла замуж  за работника 

Цк компартии казахстана, вскоре репрессированного и расстрелянного, так она 

стала женой «врага народа» со всеми вытекающими тогда последствиями. Думаю, 

спасло ее новое замужество за дунганином  Мансуром Исмаиловым. Я же длитель-

ное время не знала, кто мой отец, от меня это тщательно скрывали. только в конце 

восьмидесятых – начале девяностых, когда все, не таясь, стали говорить о своей 

родословной, и мне через разных людей открылась некая правда. а долгие годы 

эти двое мужей моей матери сливались в единый образ отца – сына бая, еще до 

революции окончившего Санкт-Петербургский университет, репрессированного. 

у мамы была новая се-

мья, один за другим появи-

лись дети, и я часто жила 

то  у  бабушки,  то  у  тети. 

И  думала,  что  бабушка 

халида – это моя мама, а 

дядя, муж Бахарнисы, – это 

мой отец. он был неверо-

ятно красивый  – в черной 

кожанке,  черной  кожаной 

кепке, у него были  чудные, 

с  каштановым  отливом 

кудри,  зеленовато-карие 

глаза и абсолютно ровные 

роскошные зубы.  он был 

небольшого роста, даже  чуть ниже моей тети, и та очень страдала, что не может 

с ним ходить на каблуках. 

Жаманбай ахметов  сыграл огромную роль в моей жизни, это  был человек 

очень грамотный, начитанный, он рассказывал мне об истории мира, о дальних 

странах.  Перед войной он работал вторым секретарем обкома партии. Имея на 

руках бронь, добровольно ушел на фронт и двадцати восьми лет в начале 42-го 

погиб под Можайском, оставив четырех маленьких дочерей. 

в 1937 году я пошла в первый класс. Я уже знала почти все буквы русского 

алфавита и хорошо знала казахский язык. Но я хотела поступить только в русскую 

Гульфайрус, тетя Бахарниса (слева) и бабушка Халида (справа).



6

школу, потому что бабушка сказала: «Если  ты не будешь знать русский язык, 

умрешь с голоду». Это было самое страшное. Я знала, что голод заставляет ба-

бушку менять на продукты самые красивые вещи из нашего дома. 

у моей бабуленьки было много серебра. она никогда не говорила, откуда  это. 

о себе тоже не рассказывала, тогда это было не принято. какие-то намеки были у 

нас в семье, что до революции бабушкина семья была состоятельной. Но я также 

хорошо знала, что все мои предки по линии бабушки были серебряных дел ма-

стера, и сама она была замечательной мастерицей. Старинное серебро – тяжелые 

браслеты, нагрудные украшения алка, кольца с сердоликом крупных форм, что 

характерно для казахских ювелирных изделий, – хранилось у нее в сундуке. И 

я уже многое облюбовала для себя, ведь с младенчества, чтобы меня успокоить, 

бабушка давала мне играть ими.

Я играла этими вещами, и мне страшно нравилось, что они такие тяжелые. 

Мне  нравилось, как это сделано, и я с огорчением думала: «только когда вы-

растешь, можно их будет носить». а еще ведь были шашбау – украшения для 

кос, потрясающие, из тонкого серебра с крупными кораллами. Я думала: какие 

же нужно иметь косы, чтобы носить их, чтобы осанка была ровная. Играя этими  

украшениями, я, конечно, не представляла ни их настоящую цену, ни их художе-

ственную ценность. 

С серебряными украшениями мы ходили с бабушкой в дальний магазин, и 

какой-то человек принимал все эти вещи, откладывал их в сторону –  прекрасные, 

тяжелые браслеты, которыми я играла… и спокойно говорил: «Масла килограмм 

топленого, масла сливочного килограмм за браслет с тремя кольцами». И помню, 

как мне было больно, я не хотела расставаться с браслетами, кольцами, с шашбау, 

каждое из которых, по-моему, по килограмму весило. так что мои косы уже не 

знали этих украшений. когда я выросла, их уже давно не было, все это мы съели. 

Бабушка их сдала за продукты. 

И была у бабушки шуба, мужская, такого коричневато-красного бархата, а 

внутри соболиная подкладка, и такие большие пушистые хвосты выглядывали. 

Бабушка эту шубу очень ценила и боялась, чтобы моль не съела. она ее посы-

пала  махоркой, и как только  я садилась на ней играть, так начинала чихать. И 

мне казалось: неправильно сшита эта шуба, ведь мехом надо наружу, а бархатом 

вниз. Но так положено, чтобы было тепло. а соболь был потрясающий, темно-

коричневый, и когда по нему проведешь, блестел и так приятно ласкал руки. 

Потом тихо исчезла и эта шуба. 

а я, видимо, в те годы накапливала, впитывала в себя знания об этих националь-

ных костюмах, об этих украшениях. у нас, например,  был еще необыкновенно 

красивый борик, тоже соболиный  и тоже с коричневым мехом, без единого орна-

мента наверху. Но оторочка была соболиная. Мне это очень нравилось. конечно, 

когда я надевала его, у меня голова проваливалась, он был довольно большого 

размера. Я думала: когда вырасту, это будет как раз по моей голове. 

Почему я  чувствовала себя хозяйкой всех этих вещей? Потому что у бабушки  

кроме меня никого не было. то есть все эти многочисленные дети были со своими 

родителями, как и моя мама  – со своими детьми от Мансура. И только я одна 

была чужая, была только с бабушкой. Мне казалось, что бабушка – это все. И я, 

кстати, не жалею и не жалуюсь на судьбу, потому что кто была моя бабушка? Имея 

прекрасный голос и слух, она была великолепной сказительницей, от которой я 



ЛюбОвь ШАШкОвА

7

услышала все казахские эпосы, и самый мне полюбившийся – «кыз Жибек».  она 

говорила их речитативом, нараспев. И это бабушка повела меня впервые в наш 

оперный театр, слушать куляш Байсеитову в роли кыз Жибек.

Бабушка халида была замечательной мастерицей – ковровщицей, вышиваль-

щицей, создававшей национальные казахские тускиизы, бау, баскуры. Мне ка-

жется, такого удивительного сочетания узоров с таким чувством цвета я больше 

ни у кого не встречала. вот кто была моя бабушка.

а еще она была известна в алма-ате, как одна из лучших мастериц, умевших 

готовить и накрывать хорошие столы для богатых. И у нее всегда все консуль-

тировались, как приготовить то или иное национальное блюдо. Лучше всех в 

городе она делала казы. Потом она была самой хорошей повитухой – акушеркой-

самоучкой. И окрестные казахи  приглашали ее принимать роды, из каскелена 

за ней приезжали, из других мест. когда мне исполнилось  шесть-семь лет, она 

стала брать меня с собой. в первый раз взяла меня, думая, что я испугаюсь и не 

буду больше с ней проситься. Я ведь, когда она уходила, всегда бежала за ней и 

кричала: «аже, аже», чтобы она меня взяла с собой. Я вообще боялась оставаться 

без бабушки в этом дворе, хотя вокруг были все родные, кроме бабушки мне никто 

не был нужен. Мы и спали с бабулей со своими подушками, одеялами рядышком 

на полу. И вот она взяла меня с собой, предупредив: ты не должна бояться. ты 

будешь знать, как рождаются дети. И я сидела около бабушки, а она работала. 

она сразу заходила и  говорила: «Приготовьте горячую воду и белую ткань не-

использованную. Есть такая?»  «Есть». у каждого казаха  есть в доме пожилой 

человек и припасено двадцать-тридцать метров белой похоронной ткани. Даже 

у самого бедного были эти ткани.  а если нет, то она просила, чтобы рубашки 

белые приготовили, которые никто еще не носил. И тут же начинали наливать в 

несколько казанов и кипятить воду. 

И так все бегают, суетятся вокруг этого события. а бабушка в центре, ее все 

любят, с ней все советуются. Это мне так нравилось. И я думаю: «Праздник. вот 

такой, наверное, бывает праздник». И мне нравилось, когда начинал кричать 

новорожденный. Я тоже возбуждалась, начинала кричать: «Бабушка, девочка, 

девочка!» Девочка. Я думала, как сейчас все обрадуются. тишина, никто особо 

не  радуется. а вот когда я кричала:  «Мальчишка, бала, бала, ер бала»,  – то все 

они начинали суетиться, целоваться и чуть ли не танцевать. а бабушка как-то так 

усмиряла всех, говорила: «Помогайте, помогайте». Потом она обрезала пуповину, 

завязывала. все это я видела. 

Думаю, за год она, наверное, пять-шесть детей приняла. И я все время с ней 

ездила, пока не пошла в школу. Но больше всего мне нравилось, когда  бабушке 

давали подарки: платья, бархат на камзол, новую подушку, даже ковер. Мне каза-

лось, что самая богатая у нас в городе моя бабушка. Других я просто не видела. И, 

может быть, это замечательно, что я получила такое демократичное воспитание. 

вообще со мной никто не сюсюкался, мне просто все объясняли как есть. 

Потом меня отдали  в школу № 37, к учителю Николаю Николаевичу в первый 

класс. он  был татарин. И хотя я не знала ни одного русского слова, мне было очень 

легко, он мне все переводил. И говорил: «Может быть, тебе не надо в русскую 

школу?» Я говорила: «Я буду дружить с русскими и  научусь русскому языку». 

Дети же быстро выучиваются. тогда в алма-ате не было ни одной асфальтиро-

ванной  улицы. осенью начинались дожди, и грязь была по колено. у меня были 



«НЕТ пОвЕСТИ пРЕкРАСНЕЕ в АУЛЕ…» 

8

черные ботинки и черные калоши. а дети не могут, чтобы не пройти по лужам. 

И вот я проваливалась в лужу, стояла и кричала: «вытащите кто-нибудь! Я опаз-

дываю в школу! Пожалуйста, вытащите!»  Ну, кто-нибудь из взрослых, конечно 

же, вытащит. И обязательно одной калоши уже нет на ноге, и уборщицы кричат 

на нас, что мы тащим грязь в школу. 

Но я сразу стала хорошо учиться, потому что тетя Бахарниса очень строго 

меня готовила к школе. в сутки я три буквы должна была выучить. И еще слоги. 

Ну, начинали мы, как все: ма-ма, па-па. а потом почему-то учили трудное слово 

«капуста». Почему «капуста»? видимо потому, что у соседки Булгаевой под 

фруктовыми деревьями росла капуста. а больше по нашей улице ни у кого ее не 

было. Я всегда писала очень аккуратно, а в этой «капусте» букву «с» неизменно 

пропускала. И тетя за это меня наказывала – отправляла в подвал, где были мыши. 

Это было страшно. Поэтому память у меня развивалась катастрофически быстро. 

Но это тоже, видимо, хороший метод воспитания. 

Я действительно быстро выучила русский 

язык и говорила без акцента. Думаю, это за 

счет хорошего слуха, потому что я, как только 

появилась  на  свет,  начала  петь.  И  пела  всю 

свою жизнь. И еще один главный метод моего 

воспитания запомнился мне на всю жизнь. На  

нашей улице  стали продавать мороженое. По 

20 копеек. Я начала клянчить у моей тетушки 

деньги. она сказала: «Четверо детей, ты пятая, 

– она всегда так говорила, –  работает только 

один Жаманбай, –  никакого мороженого. все». Потом я смотрю: она сходила в 

магазин и оставила на столе много-много мелочи. Я тихонечко взяла двадцать 

копеек… И вдруг она говорит:  «а что ты там прячешь?» Я говорю: «Бахарниса, 

я взяла двадцать копеек. На мороженое...» «Нет, ты не взяла. ты украла». Слово 

«украла» показалось мне таким ужасным. она сказала: «ты никогда, ничего, 

нигде  не будешь брать. Бабушка  водит тебя в гости, и вдруг ты там что-нибудь 

украдешь? Бабушку посадят в тюрьму». Ну, для меня страшней этого ничего ведь 

нет. Ну и все – отучила. «ты должна себя уважать. а значит, никогда не брать 

чужого». Это я запомнила сразу и на всю свою жизнь. «И потом, почему ты в 

гостях, оказывается, все время болтаешь! как это унизительно, – говорит она. – 

ты что, лучше всех?  И все время улыбаешься. Это лошадь все время свои зубы 

показывает». вот так сурово учила она меня этикету.

она часто мыла мне голову, у меня в первом классе были густые и довольно 

уже длинные косы, а потом вдруг у нас у всех появилось кое-что в волосах. тог-

да моя тетушка Бахарниса заставила Жаманбая побрить мне голову. Я ходила 

бритой, а ребята макали бумажки в чернила и резинками стреляли мне в голову. 

Я приходила вся в фиолетовых пятнах. И такое было. Но в школе я уже имела 

и маленькую славу: я лучше всех рисовала. Я рисовала красивых женщин, я 

рисовала цветы. И девочки стали подходить ко мне: «Я тебе карандаш подарю, 

нарисуй мне вот сюда цветок». так у меня набралось семь или восемь цветных 

карандашей. тетушка всполошилась: «откуда?» Я говорю: «Заработала. Я девоч-

кам цветы рисовала, они мне давали карандаши».  «Это хорошо. Это надо. Рисуй, 

пусть дают карандаши». вот какие уроки я получала. 

Гулфайрус на фото, сделанном перед 

уходом дяди жаманбая на фронт. 1941 г.



ЛюбОвь ШАШкОвА

9

И вот мы, девять детей, мал мала меньше, росли в одном дворе, в одном саду. 

кормили нас один раз в сутки. Стояли два казана, и бабушка или садовник дядя 

Пазыл, который из-за контузии в Первой мировой войне остался не женат, готови-

ли на две больших семьи. обычно это был суп, в котором было очень-очень мало 

мяса, зато очень-очень много всего остального. Мы ели эти супы, а потом нас на 

целый день запускали всех в сад. оградой сада служили подстриженные карагачи. 

а в саду было много слив, груш, урюка, яблок – столовки и лимонки, огромных 

лысых персиков. всем этим мы насыщались. И яблок мы съедали, наверное, по 

полмешка за день. Сестра моя Зоя говорит: хорошо, что мы ели столько яблок, 

поэтому у нас хорошая кожа. Сад объедали мы со страшной силой, как саранча. 

вот так проходило детство. 

Первый класс я замечательно закончила. Перешла во второй, уже мне стало 

полегче с русским языком. Но учительница, которая у нас была со второго по 

четвертый класс, меня недолюбливала. Ей не нравилось, что мне все время бреют  

голову. она меня несколько раз спросила: «кто твои родители? Надо отца вызвать 

в школу». Я сказала, что моя мама – бабушка аже, а папа у меня очень красивый. 

Я его приглашу. Жаманбай ахметов сходил в школу, и, видимо, он сказал, что я 

не его дочь. И почему-то учительница стала еще хуже ко мне относиться. «ты 

почему все время врешь? – сказала она мне. – как может твоя бабушка, такая 

старая, быть женой такого красивого папы? ты хоть соображаешь!» вот так она 

разговаривала со мной. 

а  потом  открыли  51-ю  школу  (на  пересечении 

нынешних улиц Гоголя и Панфилова), и я подумала: 

почему  бы  мне  туда  не  перейти?  Это  немножечко 

дальше от дома, зато ближе к центру, и на улице Гоголя 

выложили первую мостовую  из нашего знаменитого 

серого и красного гранита. Его огромные глыбы лежали 

по улице карла Маркса, куда их притащило селем в 

1921 году. И я ходила в школу уже  более аккуратно, 

ноги не были  в грязи. И порядка там больше было, и 

ребята там были поинтеллигентнее. когда я перешла в  

пятый класс, там учились уже в десятом классе Газиза 

Жубанова и клава Бабошко – будущие великий композитор  и солистка оперного 

театра. в тот год они уже выпускались. 



жүктеу 0.64 Mb.

Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6




©emirb.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет