Книга первая I. "Велик Ты, Господи, и всемерной достоин хвалы; велика сила Твоя и неизмерима премудрость Твоя"



жүктеу 5.01 Kb.
Pdf просмотр
бет5/23
Дата19.01.2017
өлшемі5.01 Kb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

III. 
 
4. Продолжал я советоваться и с этими проходимцами (называют "математиками"), ссылаясь на 
то, что они не приносят никаких жертв и не обращаются ни к одному духу с молитвами о своих 
предсказаниях.  Тем  не  менее  христианское,  настоящее  благочестие  отвергает  и  вполне 
последовательно осуждает их деятельность.  
 
Хорошо  исповедоваться  Тебе,  Господи,  и  говорить: "Смилуйся  надо  мною,  излечи  душу  мою, 
потому  что  я  согрешил  перед  Тобою",  хорошо  не  злоупотреблять  снисхождением  Твоим, 
позволяя себе грешить, и помнить слово Господне: "Вот ты здоров, не греши больше, чтобы не 
случилось  с  тобой  чего  хуже".  Эт  спасительное  наставление  они  ведь  пытаются  целиком 
уничтожить, говоря: "Небом суждено тебе неизбежно согрешить", или "Это сделали Венера или 
Сатурн, или Марс". Следовательно если на человеке, на этой плоти, крови, на гордой трухе, виш 
нет,  то  винить  следует  Творца  и  Устроителя  неба  и  светил.  А  кто  же  это,  как  не  Ты,  Господь 
наш,  сладостный  исток  справедливости,  который  "воздаешь  каждому  по  делам  его  и  сердца 
сокрушенного и смиренного не презираешь"  
 
5.  Жил  в  это  время  человек  острого  ума,  очень  опытный  и  известный  в  своем  деле  врач, 
который, в качестве проконсула, своею рукою возложил в том состязании венец победителя на 
мою  больную  голову;  тут  он  врачом  не  оказался.  В  такой  болезни  целитель  Ты,  Который 
"противишься  гордым  и  смиренным  даешь  благодать".  И  разве  не  Ты  помог  мне  через  этого 
старика?  разве  Ты  оставил  лечить  душу  мою?  Я  ближе  познакомился  с  ним  и  стал  его 
прилежным  и  постоянным  собеседником  (речь  его,  оживленная  мыслью,  была 
безыскусственной,  но  приятной  и  важной).  Узнав  из  разговора  со  мной,  что  я  увлекаюсь 
книгами астрологов, он, с отеческой лаской, стал уговаривать меня бросить их и не тратить зря 
на эти пустяки трудов и забот, нужных для полезного дела. Он рассказал мне, что он настолько 
изучил  эту  науку,  что  в  юности  хотел  сделать  ее  своим  насущным  занятием;  раз  он  понял 
Гиппократа,  то  уж,  конечно,  смог  понять  и  эти  книги.  Впоследствии,  однако,  он  их  бросил  ц 
занялся  медициной  единственно  потому,  что  ясно  увидел  их  совершенную  лживость;  человек 
порядочный, он не захотел зарабатывать свой хлеб обманом. "У тебя, - добавил он, - есть твоя 
риторика,  которой  ты  можешь  жить;  этой  же  ложью  ты  занимаешься  по  доброй  воле,  а  не  по 
нужде, и должен верить мне тем более, что я постарался изучить ее в совершенстве, желая ее 
сделать единственным источником заработка". Я спросил у него, по какой же причине многие 
их  предсказания  оказываются  верны,  и  он  ответил,  как  мог,  а  именно,  что  это  делается  силой 
случая, всегда и всюду действующего в природе. Если человеку, который гадает по книге поэта, 
занятого  только  своей  темой  и  ставящего  себе  свои  цели,  часто  выпадает  стих,  изумительно 
соответствующий  его  делу,  то  можно  ли  удивляться,  если  человеческая  душа,  по  какому-то 
побуждению  свыше,  не  отдавая  себе  отчета  в  том,  что  с  ней  происходит,  изречет  вовсе  не  по 
науке, а чисто случайно то, что согласуется с делами и обстоятельствами вопрошающего.  

6.  И  тут  Ты  позаботился  обо  мне,  действуя  в  нем  и  через  него.  В  памяти  моей  Ты  оставил 
набросок того, что впоследствии я должен был искать уже сам. Тогда же ни он, ни мой дорогой 
Небридий,  юноша  и  очень  хороший  и  очень  чистый,  смеявшийся  над  предсказаниями  такого 
рода, не могли убедить меня от них отказаться. На меня больше действовал авторитет авторов 
этих  книг,  и  в  своих  поисках  я  не  нашел  еще  ни  одного  верного  доказательства,  которое 
недвусмысленно  выявило  бы,  что  верные  ответы  на  заданные  вопросы  продиктованы  судьбой 
или случайностью, а не наукой о наблюдении за звездами.  
 
IV. 
 
7. В эти годы, когда я только что начал преподавать в своем родном городе, я завел себе друга, 
которого  общность  наших  вкусов  делала  мне  очень  дорогим.  Был  он  мне  ровесником  и 
находился  в  том  же  цвету  цветущей  юности.  Мальчиками  мы  росли  вместе;  вместе  ходили  в 
школу и вместе играли. Тогда мы еще не были так дружны; хотя и впоследствии тут не было 
истинной дружбы, потому что истинной она бывает только в том случае, если Ты скрепляешь ее 
между  людьми,  привязавшимися  друг  к  другу  "любовью,  излившейся  в  сердца  наши  Духом 
Святым, Который дан нам". Тем не менее, созревшая в горячем увлечении одним и тем же, была 
она мне чрезвычайно сладостна. Я уклонил его от истинной веры, - у него, юноши, она не была 
глубокой и настоящей, - к тем гибельным и суеверным сказкам, которые заставляли мать мою 
плакать надо мною. Вместе с моей заблудилась и его душа, а моя не могла уже обходиться без 
него.  
 
И вот Ты, по пятам настигающих тех, кто бежит от Тебя, Бог отмщения и источник милосердия, 
обращающий  нас  к  себе  дивными  способами,  вот  Ты  взял  его  из  этой  жизни,  когда  едва 
исполнился  год  нашей  дружбе,  бывшей  для  меня  сладостнее  всего,  что  было  сладостного  в 
тогдашней моей жизни.  
 
8. Может ли один человек "исчислить хвалы Твои" за благодеяния Твои ему одному? Что сделал 
Ты  тогда.  Боже  мой?  как  неисследима  "бездна  судеб  Твоих".  Страдая  лихорадкой,  он  долго 
лежал без памяти, в смертном поту. Так как в его выздоровлении отчаялись, то его окрестили в 
бессознательном состоянии. Я не обратил на это внимания, рассчитывая, что в душе его скорее 
удержится то, что он узнал от меня, чем то, что делали с его бессознательным телом. Случилось, 
однако, совсем по-иному. Он поправился и выздоровел, и как только я смог говорить с ним (а 
смог я сейчас же, как смог и он, потому что я не отходил от него, и мы не могли оторваться друг 
от друга), я начал было насмехаться над крещением, которое он принял вовсе без сознания и без 
памяти. Он уже знал, что он его принял. Я рассчитывал, что и он посмеется вместе со мной, но 
он  отшатнулся  от  меня  в  ужасе,  как  от  врага,  и  с  удивительной  и  внезапной  независимостью 
сказал мне, что если я хочу быть ему другом, то не должен никогда говорить ему таких слов. Я, 
пораженный  и  смущенный,  решил  отложить  свой  натиск  до  тех  пор,  пока  он  оправится  и 
сможет,  вполне  выздоровев,  разговаривать  со  мной  о  чем  угодно.  Но  через  несколько  дней,  в 
мое отсутствие, он опять заболел лихорадкой и умер, отнятый у меня, безумного, чтобы жить у 
Тебя на утешение мне.  
 
9. Какою печалью омрачилось сердце мое! куда бы я ни посмотрел, всюду была смерть. Родной 
город стал для меня камерой пыток, отцовский дом - обителью беспросветного горя; всё, чем мы 
жили с ним сообща, без него превратилось в лютую муку. Повсюду искали его глаза мои, и его 
не было. Я возненавидел всё, потому что нигде его нет, и никто уже не мог мне сказать: "Вот он 
придет",  как  говорили  об  отсутствующем,  когда  он  был  жив.  Стал  я  сам  для  себя  великой 
загадкой и спрашивал душу свою, почему она печальна и почему так смущает меня, и не знала 
она, что ответить мне. И если я говорил "надейся на Бога", она справедливо не слушалась менй, 
потому что человек, которого я так любил и потерял, был подлиннее и лучше, чем призрак, на 
которого  ей  ведено  было  надеяться.  Только  плач  был  мне  сладостен,  и  он  наследовал  другу 
моему в усладе души моей.  

V. 
 
10. Теперь, Господи, это уже прошло, и время залечило мою рану. Можно ли мне услышать от 
Тебя, Который есть Истина, можно ли преклонить ухо моего сердца к устам Твоим и узнать от 
Тебя,  почему  плач  сладок  несчастным?  Разве  Ты,  хотя  и  всюду  присутствуя,  отбрасываешь 
прочь от себя наше несчастье? Ты пребываешь в Себе; мы кружимся в житейских испытаниях. 
И,  однако,  если  бы  плач  наш  не  доходил  до  ушей  Твоих,  ничего  не  осталось  бы  от  надежды 
нашей.  Почему  с  жизненной  горечи  срываем  мы  сладкий  плод  стенания  и  плач,  вздохи  и 
жалобы?  
 
Или  сладко  то,  что  мы  надеемся  быть  услышаны  Тобою?  Это  верно  в  отношении  молитв, 
которые  дышат  желанием  дойти  до  Тйбя.  Но  в  печали  об  утере  и  в  той  скорби,  которая 
окутывала меня? Я ведь не надеялся, что он оживет, и не этого просил своими слезами; я только 
горевал и плакал, потерян я был и несчастен: потерял я радость свою. Или плач, горестный сам 
по  себе,  услаждает  нас,  пресытившихся  тем,  чем  мы  когда-то  наслаждались  и  что  теперь 
внушает нам отвращение?  
 
VI. 
 
11.  Зачем,  однако,  я  говорю  это?  Сейчас  время  не  спрашивать,  а  исповедоваться  Тебе.  Я  был 
несчастен, и несчастна всякая душа, скованная любовью к тому, что смертно: она разрывается, 
теряя, и тогда понимает, в чем ее несчастье, которым несчастна была еще и до потери своей.  
 
Таково было состояние мое в то время; я горько плакал и находил успокоение в этой горечи. Так 
несчастен  я  был,  и  дороже  моего  друга  оказалась  для  меня  эта  самая  несчастная  жизнь.  Я, 
конечно,  хотел  бы  ее  изменить,  но  также  не  желал  бы  утратить  ее,  как  и  его.  И  я  не  знаю, 
захотел  ли  бы  я  умереть  даже  за  него,  как  это  рассказывают  про  Ореста  и  Пилада,  если  это 
только  невыдумка,  что  они  хотели  умереть  вместе  один  за  другого,  потому  что  хуже  смерти 
была  для  них  жизни  врозь.  Во  мне  же  родилось  какое-то  чувство  Совершенно  этому 
противоположное;  было  у  меня  и  жестокое  отвращение  к  жизни  и  страх  перед  смертью.  Я 
думаю, что чем больше я его любил, тем больше ненавидел я смерть и боялся, как лютого врага, 
ее. отнявшую его у меня. Вдруг, думал я, поглотит она и всех людей: могла же она унести его.  
 
В таком состоянии, помню, находился я. Вот сердце мое, Боже мой, вот оно - взгляни во внутрь 
его,  таким  я  его  вспоминаю.  Надежда  моя,  Ты,  Который  очищаешь  меня  от  нечистоты  таких 
привязанностей, устремляя глаза мои к Тебе и "освобождая от силков ноги мои". Я удивлялся, 
что  остальные  люля  живут,  потому  что  тот,  которого  я  любил  так,  словно  он  не  мог  умереть, 
был мертв: и еще больше удивлялся, что я, его второе "я", живу, когда он умер. Хорошо сказал 
кто-то  о  своем  друге: "половина  души  моей".  И  я  чувствовал,  что  моя  душа  и  его  душа  были 
одной  душой  в  двух  телах,  и  жизнь  внушала  мне  ужас:  не  хотел  я  ведь  жить  половинной 
жизнью.  Потому,  может  быть,  и  боялся  умереть,  чтобы  совсем  не  умер  тот,  которого  я  так 
любил.  
 
VII. 
 
12.  О,  безумие,  не  умеющее  любить  человека,  как  полагается  человеку!  О,  глупец, 
возмущающийся человеческой участью! Таким был я тогда: я бушевал, вздыхал, плакал, был в 
расстройстве, не было у меня ни покоя, ни рассуждения.  
 
Повсюду со мной была моя растерзанная, окровавленная душа, и ей невтерпеж было со мной, а 
я  не  находил  места,  куда  ее  пристроить.  Рощи  с  их  прелестью,  игры,  пение,  сады,  дышавшие 
благоуханием; пышные пиры, ложе нег, самые книги и стихи - ничто не давало ей покоя. Всё 
внушало  ужас,  даже  дневной  свет;  всё,  что  не  было  им,  было  отвратительно  и  ненавистно. 
Только  в  слезах  и  стенаниях  чуть-чуть  отдыхала  душа  моя,  но  когда  приходилось  забирать  ее 

оттуда, тяжким грузом ложилось на меня мое несчастье. К Тебе, Господи, надо было вознести ее 
и у Тебя лечить. Я знал это, но и не хотел и не мог, тем более, что я не думал о Тебе, как о чем-
то  прочном  и  верном.  Не  Ты  ведь,  а  пустой  призрак  и  мое  заблуждение  были  моим  богом.  И 
если  я  пытался  пристроить  ее  тут,  чтобы  она  отдохнула,  то  она  катилась  в  пустоте  и  опять 
обрушивалась на меня, и я оставался с собой: злосчастное место, где я не мог быть и откуда не 
мог уйти. Куда мое сердце убежало бы от моего сердца? Куда убежал бы я от самого себя? Куда 
не пошел бы вслед за собой?  
 
И  всё-таки  я  убежал  из  родного  города.  Меньше  искали  его  глаза  мои  там,  где  не  привыкли 
видеть, и я переехал из Тагасты в Карфаген.  
 
VIII. 
 
13.  Время  не  проходит  впустую  и  не  катится  без  всякого  воздействия  на  наши  чувства:  оно 
творит в душе удивительные дела. Дни приходили и уходили один за другим; приходя и уходя, 
они бросали в меня семена других надежд и других воспоминаний; постепенно лечили старыми 
удовольствиями, и печаль моя стала уступать им; стали, однако, наступать - не другие печали, 
правда, но причины для других печалей. Разве эта печаль так легко и глубоко проникла в самое 
сердце мое не потому, что я вылил душу свою в песок, полюбив смертное существо так, словно 
оно не подлежало смерти?  
 
А меня как раз больше всего утешали и возвращали к жизни новые друзья, делившие со мной 
любовь  к  тому,  что  я  любил  вместо  Тебя:  нескончаемую  сказку,  сплошной  обман,  своим 
нечистым  прикосновением  развращавйшй  наши  умы,  зудевшие  желанием  слушать.  И  если  бы 
умер кто-нибудь из моих друзей, эта сказка не умерла бы для меня.  
 
Было  и  другое,  что  захватывало  меня  больше  в  этом  дружеском  общении:  общая  беседа  и 
веселье,  взаимная  благожелательная  услужливость;  совместное  чтение  сладкоречивых  книг, 
совместные забавы и взаимное уважение; порою дружеские размолвки, какие бывают у человека 
с  самим  собой, - самая  редкость  разногласий  как  бы  приправляет  согласие  длительное, - 
взаимное  обучение,  когда  один  учит  другого  и  в  свою  очередь  у  него  учится;  тоскливое 
ожидание  отсутствующих;  радостная  встреча  прибывших.  Все  такие  проявления  любящих  и 
любимых сердец, в лице, в словах, в глазах и тысяче милых выражений, как на огне сплавляют 
между собою души, образуя из многих одну.  
 
IX. 
 
14. Вот что мы любим в друзьях и любим так, что человек чувствует себя виноватым, если он не 
отвечает любовью на любовь. От друга требуют только выражения благожелательности. Отсюда 
эта  печаль  по  случаю  смерти;  мрак  скорби;  сердце,  упоенное  горечью,  в  которую  обратилась 
сладость; смерть живых, потому что утратили жизнь умершие.  
 
Блажен, кто любит Тебя, в Тебе друга и ради Тебя врага. Только тот не теряет ничего дорогого, 
кому все дороги в Том, Кого нельзя потерять. А кто это, как не Бог наш. Бог, Который "создал 
небо и землю" и "наполняет их", ибо, наполняя, Ои и создал их. Тебя никто не теряет, кроме тех, 
кто Тебя оставляет, а кто оставил, - куда пойдет и куда убежит? Только от Тебя, милостивого, к 
Тебе, гневному. Где не найдет он в каре, его достигшей, Твоего закона? А "закон Твой - истина", 
и "истина - это Ты".  
 
15. "Боже  сил,  обрати  нас,  покажи  нам  лик  Твой,  и  мы  спасемся".  Куда  бы  ни  обратилась 
человеческая душа, всюду кроме Тебя наткнется она на боль, хотя бы наткнулась и на красоту, 
но  красоту  вне  Тебя  и  вне  себя  самой.  И  красота  эта  ничто,  если  она  не  от  Тебя.  Прекрасное 
родится  и  умирает;  рождаясь,  оно  начинает  как  бы  быть  и  растет,  чтобы  достичь  полного 
расцвета,  а,  расцветши,  стареет  и  гибнет.  Не  всегда,  правда,  доживает  до  старости,  но  гибнет 

всегда. Родившись и стремясь быть, прекрасное, чем скорее растет, утверждая свое бытие, тем 
сильнее торопится в небытие: таков предел, положенный Тобою земным вещам, потому что они 
только  части  целого,  существующие  не  одновременно;  уходя  и  сменяя  друг  друга,  они,  как 
актеры, разыгрывают все цельную пьесу, в которой им даны удельные роли. То же происходит и 
с  нашей  речью,  состоящей  звуковых  обозначений.  Речь  не  будет  целой,  если  каждое  слово, 
отзвучав в своей роли, не исчезнет, чтобы уступить место другому.  
 
Да  хвалит  душа  моя  за  этот  мир  Тебя, "Господь,  всего  Создатель",  но  да  не  прилипаете  нему 
чувственной любовью, обо он идет, куда и шел - к небытию, и терзает душу смертной тоской, 
потому что и сама она хочет быть и любит отдыхать на том, что она любит. А в этом мире негде 
отдохнуть,  потому  что  все  в  нем  безостановочно  убегает:  как  угнаться  за  этим  плотскому 
чувству? Как удержать даже то, что сейчас под рукой? Медлительно плотское чувство, потому 
что оно плотское: ограниченность - его свойство. Оно удовлетворяет своему назначению, но его 
недостаточно, чтобы удержать то, что стремится от положенного начала к положенному концу. 
Ибо в слове Твоем, которым создан мир, слышит оно: "Отсель и досель".  
 
16. Не суетись, душа моя: не дай оглохнуть уху сердца от грохота суеты твоей. Слушай, само 
Слово зовет тебя вернуться: безмятежный покой там, где Любовь не покинет тебя, если сам ты 
Ее  не  покинешь.  Вот  одни  создания  уходят,  чтобы  дать  месте  другим:  отдельные  части  в 
совокупности  своей  образуют  этот  дольний  мир. "Разве  Я  могу  уйти  куда-нибудь?" - говорт 
Слово. Здесь утверди жилище свое; доверь всё, что у тебя есть; душа моя, уставшая, наконец, от 
обманов. Доверь Истине всё, что у тебя есть от Истины, и ты ничего не утратишь; истлевшее у 
тебя покроется цветом; исцелятся все недуги твои; преходящее получит новый облик, обновится 
и соединится с тобой; оно не увлечет тебя в стремлении вниз, но недвижно останется с тобой и 
пребудет у вечно недвижного и пребывающего Бога.  
 
17.  Зачем,  развращенная,  следуешь  ты  за  плотью  своей?  Пусть  она,  обращенная,  следует  за 
тобой. Всё, что ты узнаешь через нее, частично; ты не знаешь целого, которому принадлежат эти 
части, и всё-таки они тебя радуют. Если бы твое плотское чувство способно было охватить всё, 
и не было бы оно, в наказание тебе, справедливо ограничено постижением только части, то ты 
пожелал  бы,  чтобы  всё,  существующее  сейчас,  прошло,  дабы  ты  больше  мог  наслаждаться 
целым.  Ведь  и  речь  нашу  ты  воспринимаешь  тоже  плотским  чувством,  и  тебе,  разумеется, 
захочется,  чтобы  отдельные  слога  быстро  произносились  один  за  другим,  а  не  застывали 
неподвижно: ты ведь хочешь услышать всё целиком. Так и части, составляющие нечто единое, 
но  возникающие  не  все  одновременно  в  том,  что  они  составляют:  всё  вместе  радует  больше 
части,  если  бы  только  это  "всё"  могло  быть  разом  воспринято.  Насколько  же  лучше  тот,  кто 
создал целое - Господь наш. И Он не уходит, потому что для Него нет смены.  
 
XI. 
 
18.  Если  тела  угодны  тебе,  хвали  за  них  Бога  и  обрати  любовь  свою  к  их  мастеру,  чтобы  в 
угодном тебе не Стал ты сам неугоден. Если угодны души, да будут они любимы в Боге, потому 
Что и они подвержены перемене, и утверждаются в Нем, а иначе проходят и преходят. Да будут 
же любимы в Нем: увлеки к Нему с собой те, какие сможешь, и скажи им: "Его будем любить: 
Он создатель и Он недалеко". Он не ушел от Своего создания: оно из Него и в Нем. Где же Он? 
Где вкушают истину? Он в самой глубине сердца, только сердце отошло от Него. "Вернитесь, 
отступники,  к  сердцу"  и  прильните  к  Тому,  Кто  создал  вас.  Стойте  с  Ним - и  устоите;. 
успокойтесь  в  Нем  и  покойны  будете.  Куда,  в  какие  трущобы  вы  идете?  Куда  вы  идете?  То 
хорошее,  что  вы  любите,  от  Него,  и  поскольку  оно  с  Ним,  оно  ходошо  и  сладостно,  но  оно 
станет горьким - и справедливо, - потому что несправедливо любить хорошее и покинуть Того, 
Кто дал это хорошее.  
Зачем вам опять и опять ходить по трудным и страдным дорогам? Нет покоя там, где вы ищете 
его. Ищите, что вы ищете, но это не там, где вы ищете. Счастливой жизни ищете вы в стране 
смерти: ее там нет. Как может быть счастливая жизнь там, где нет самой жизни?  

19.  Сюда  спустилась  сама  Жизнь  наша  и  унесла  смерть  нашу  и  поразила  ее  избытком  жизни 
своей. Прогремел зов Его, чтобы мы вернулись отсюда к Нему, в тайное святилище, откуда Он 
пришел к нам, войдя сначала в девственное чрево, где с Ним сочеталась человеческая природа, 
смертная  плоть,  дабы  не  остаться  ей  навсегда  смертной,  и  "откуда  Он  вышел,  как  супруг  из 
брачного  чертога  своего,  радуясь,  как  исполин,  пробежать  поприще".  Он  не  медлил,  а 
устремился  к  нам,  крича  словами,  делами,  смертью,  жизнью,  сошествием,  восшествием  крича 
нам вернуться к Нему. Он ушел с глаз наших, чтобы мы вернулись в сердце наше и нашли бы 
Его. Он ушел, и вот Он здесь; не пожелал долго быть с нами и не оставил нас. Он ушел туда, 
откуда никогда не уходил, ибо "мир создан Им" и "Он был в этом мире" и "пришел в этот мир 
спасти грешников". Ему исповедуется душа моя, и Он "излечил ее, потому что она сргрешила 
пред Ним".  
 
"Сыны человеческие, доколе будет отягощено сердце ваше?" Жизнь спустилась к вам - разве не 
хотите  вы  подняться  и  жить?  Но  куда  вам  подняться,  если  вы  "высоко  и  положили  на  небо 
главы свои" Спуститесь, чтобы подняться, и поднимайтесь к Богу: вы ведь упали, поднявшись 
против Него.  
 
Скажи  им  это,  пусть  они  плачут  "в  долине  слез",  увлеки  их  с  собой  к  Богу,  ибо  слова  эти 
говоришь ты от Духа Святого, если говоришь, горя огнем любви.  
 
XII. 
 
20. Я не знал тогда этого, я любил дольную красоту, я шел в бездну и говорил друзьям своим: 
"Разве мы любим что-нибудь кроме прекрасного? А что такое прекрасное? И что такое красота? 
Что  привлекает  нас  в  том,  что  мы  любим,  и  располагает  к  нему?  Не  будь  в  нем  приятного  и 
прекрасного, оно ни в коем случае не могло бы подвинуть нас к себе". Размышляя, я увидел, что 
каждое тело представляет собой как бы нечто целое и потому прекрасное, но в то же время оно 
приятно и тем, что находится в согласовании с другим. Так отдельный член согласуется со всем 
телом, обувь подходит к ноге и т. п. Эти соображения хлынули из самых глубин моего сердца, и 
я написал работу "О прекрасном и соответствующем", кажется, в двух или трех книгах. Тебе это 
известно,  Господи:  у  меня  же  выпало  из  памяти.  Самих  книг  у  меня  нет;  они  затерялись,  не 
знаю, каким образом.  
 
XIII. 
 
21.  Что  побудило  меня,  Господи,  Боже  мои,  посвятить  эти  книги  Гиерию,  римскому  оратору, 
которого я не знал лично, но которым восхищался за его громкую славу ученого. Мне сообщили 
некоторые его изречения, и они мне нравились. Еще больше нравился он мне потому, что очень 
нравился  другим,  и  его  превозносили  похвалами,  недоумевая,  как  сириец,  умевший  сначала 
прекрасно  говорить  по-гречески,  стал  впоследствии  мастером  латинской  речи  и  выдающимся 
знатоком во всех вопросах, касающихся философии.  
 
Человека  хвалят,  и  вот  его  заглазно  начинают  любить.  Разве  эта  любовь  входит  в  сердце 
слушающего от слов хвалящего? Нет! любящий зажигает любовью и другого. Поэтому и любят 
того, кого хралят другие, веря, что хвала ему возглашается нелживым сердцем, а это значит, что 
хвалят, любя.  
 
22.  Так  любил  я  тбгда  людей,  доверяясь  суду  человеческому,  а  не  Твоему,  Господи,  которым 
никто не обманывается.  
 
Почему, однако, хвалы ему воздавались совсем иные, чем знаменитому вознице или цирковому 
охотнику,  прославленному  народной  любовью?  Они  были  серьезны  и  важны;  такие  хотел  я 
услышать о себе самом. Я ведь не хотел бы, чтобы меня хвалили и любили так, как актеров, хотя 
я  сам  расхваливал  их  и  любил;  но  я  избрал  бы  полную  неизвестность,  даже  ненависть  к  себе, 

ноне такую славу, но не такую любовь. Какими гирями одна и та же душа развешивает разную, 
столь  несходную  любовь?  Почему  я  люблю в  другом  то,  что  одновременно  ненавижу?  Я  ведь 
гнушаюсь этим для себя и наотрез от этого отказываюсь. А мы оба, и он и я, люди! Хорошую 
лошадь можно любить, не желая стать ею, даже если бы это было возможно. С актером случай 
другой: он нашего рода. Значит, я люблю в человеке то, что для меня в себе ненавистно, хотя и я 
человек? Великая бездна сам человек, "чьи волосы сочтены" у Тебя, Господи, и не теряются у 
Тебя, и, однако, волосы его легче счесть, чем его чувства и движения его сердца.  
 
23.  Что  же  касается  Гиерия,  то  он  принадлежал  к  тому  типу  ораторов,  который  мне  так 
нравился, что мне самому хотелось быть одним из них. Я заблуждался в гордости своей, "был 
носим  всяким  ветром",  и  совершенно  скрыто  от  меня  было  руководство  Твое.  И  откуда  мне 
знать и как с уверенностью исповедать Тебе, что я больше любил его за любовь и похвалы, чем 
за те занятия, за которые его хвалили? Если бы те же самые люди не хвалили, а бранили его и 
рассказывали о нем то же самое, но с бранью и презрением, я не воспламенился бы любовью к 
нему,  хотя  ни  занятия  его,  ни  он  сам  не  стали  бы  другим:  другими  были  бы  только  чувства 
рассказчиков.  
 
Вот куда брошена немощная душа, не прилепившаяся еще к крепкой истине. Ее несет и кружит, 
бросает туда и сюда, смотря по тому, куда дует вихрь слов и мнений. Они заслоняют ей свет, и 
она не видит истины. Она же вот - перед нами.  
 
Для  меня  тогда  было  очень  важно,  чтобы  моя  книга  и  мои  труды  стали  известны  этому 
человеку. Его одобрение заставило бы меня загореться еще большим усердием; его неодобрение 
ранило  бы  мое  суетное,  не  имевшее  в  Тебе  опоры  сердце.  И,  однако,  я  с  любовью  охотно 
переворачивал перед своим умственным взором вопрос о прекрасном и соответственном, о чем 
писал ему, и приходила восторг от своей работы, не нуждаясь ни в чьих похвалах.  
 
жүктеу 5.01 Kb.

Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23




©emirb.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет