Книга первая I. "Велик Ты, Господи, и всемерной достоин хвалы; велика сила Твоя и неизмерима премудрость Твоя"



жүктеу 5.01 Kb.
Pdf просмотр
бет3/23
Дата19.01.2017
өлшемі5.01 Kb.
түріКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

IV 
 
9.  Воровство,  конечно,  наказывается  по  закону  Твоему,  Господи,  и  по  закону,  написанному  в 
человеческом сердце, который сама неправда уничтожить не может. Найдется ли вор, который 
спокойно терпел бы вора? И богач не терпит человека, принужденного к воровству нищетой. Я 
же захотел совершить воровство, и я совершил его, толкаемый не бедностью или голодом, а от 
отвращения  к  справедливости  и  от  объядения  грехом.  Я  украл  то,  что  у  меня  имелось  в 
изобилии и притом было Гораздо лучше: я хотел насладиться не тем, что стремился уворовать, а 
самим воровством и грехом. По соседству с нашим виноградником стояла груша, отягощенная 
плодами,  ничуть  не  соблазнительными  ни  по  виду,  ни  по  вкусу.  Негодные  мальчишки,  мы 
отправились  отрясти  ее  и  забрать  свою  добычу  в  глухую  полночь;  по  губительному  обычаю 
наши уличные забавы затягивались до этого времени. Мы унесли оттуда огромную ношу не для 
еды себе (если даже кое-что и съели); и мы готовы были выбросить ее хоть свиньям, лишь бы 
совершить поступок, который тем был приятен, что был запретен. Вот сердце мое. Господи, вот 
сердце мое, над которым Ты сжалился, когда оно было на дне бездны. Пусть скажет Тебе сейчас 
сердце мое, зачем оно искало быть злым безо всякой цели. Причиной моей испорченности была 
ведь  только  моя  испорченность.  Она  была  гадка,  и  я  любил  ее;  я  любил  погибель;  я  любил 
падение свое; не то, что побуждало меня к падению; самое падение свое любил я, гнусная душа, 
скатившаяся  из  крепости  Твоей  в  погибель,  ищущая  желанного  не  путем  порока,  но  ищущая 
самый порок.  
 
10.  Есть  своя  прелесть  в  красивых  предметах,  в  золоте,  серебре  и  прочем;  только  взаимная 
приязнь делает приятным телесное прикосновение; каждому чувству говорят воспринимаемые 
им  особенности  предметов.  В  земных  почестях,  в  праве  распоряжаться  и  стоять  во  главе  есть 
своя  красота;  она  заставляет  и  раба  жадно  стремиться  к  свободе.  Нельзя,  однако,  в  погоне  за 
всем этим отходить от Тебя, Господи, и удаляться от закона Твоего. Жизнь, которой мы живем 
здесь, имеет свое очарование: в ней есть некое свое благолепие, соответствующее всей земной 
красоте.  Сладостна  людскай  дружба,  связывающая  милыми  узами  многих  в  одно.  Ради  всего 
этого человек и позволяет себе грешить и в неумеренной склонности к таким, низшим, благам 
покидает  Лучшее  и  Наивысшее,  Тебя,  Господи  Боже  наш,  правду  Твою  и  закон  Твой.  В  этих 
низших радостях есть своя услада, но не такая, как в Боге моем. Который создал всё, ибо в Нем 
наслаждается праведник, и Сам Он наслаждение для праведных сердцем.  
 
11.  Итак,  когда  спрашивают,  по  какой  причине  совершено  преступление,  то  обычно  она 
представляется вероятной только в том случае, если можно обнаружить или стремление достичь 
какое-либо  из  тех  благ,  которые  мы  назвали  низшими,  или  же  страх  перед  их  потерей.  Они 

прекрасны  и  почетны,  хотя  по  сравнению  с  высшими,  счастливящими  человека,  презренны  и 
низменны.  Он  убил  человека.  Почему?  Он  влюбился  в  его  жену  или  ему  понравилось  его 
имение;  он  хотел  его  ограбить,  чтобы  на  это  жить;  он  боялся,  что  тот  нанесет  ему  крупные 
потери; он был обижен и горел желанием отомстить. Разве совершил бы человек убийство без 
причины,  из  наслаждения  самим  убийством?  Кто  этому  поверит?  Даже  для  того  жестокого 
безумца,  о  котором  сказано,  что  он  был  зол  и  жесток  просто  так  себе,  без  всяких  оснований, 
приведена причина: "Рука и душа не должны становиться вялыми от бездействия" В чем дело? 
Почему? Чтобы, совершая преступление за преступлением, получить по взятии города почести, 
власть,  богатство;  чтобы  не  бояться  законов  и  не  жить  в  затруднительных  обстоятельствах, 
нуждаясь и сознавая свои преступления. Сам Катилина, следовательно, не любил преступлений 
своих и, во всяком случае, совершал их ради чего-то.  
 
12.  Что  же  было  мне,  несчастному,  мило  в  тебе,  воровство  мое,  ночное  преступление  мое, 
совершенное  в  шестнадцатилетнем  возрасте?  То  не  было  прекрасно,  будучи  воровством; 
представляешь  ли  ты  вообще  нечто,  о  чем  стоило  бы  говорить  с  Тобой?  Прекрасны  были  те 
плоды,  которые  мы  украли,  потому  что  они  были  Твоим  созданием,  прекраснейший  из  всех. 
Творец  всего,  благий  Господи,  Ты,  высшее  благо  и  истинное  благо  мое;  прекрасны  были  те 
плоды, но не их желала жалкая душа моя. У меня в изобилии были лучшие: я сорвал их только 
затем,  чтобы  украсть.  Сорванное  я  бросил,  отведав  одной  неправды,  которой  радостно 
насладился.  Если  какой  из  этих  плодов  я  и  положил  себе  в  рот,  то  приправой  к  нему  было 
преступление. Господи Боже мой, я спрашиваю теперь, что доставляло мне удовольствие в этом 
воровстве?  В  нем  нет  никакой  привлекательности,  не  говоря  уже  о  той,  какая  есть  в 
справедливости и благоразумии, какая есть в человеческом разуме, в памяти, чувствах и полной 
сил  жизни;  нет  красоты  звезд,  украшающих  места  свои;  красоты  земли  и  моря,  полных 
созданиями,  сменяющими  друг  друга  в  рождении  и  смерти;  в  нем  нет  даже  той  ущербной  и 
мнимой привлекательности, которая есть в обольщающем пороке.  
 
13.  И  гордость  ведь  прикидывается  высотой  души,  хотя  Ты  один  возвышаешься  над  всеми, 
Господи.  Разве  честолюбие  не  ищет  почестей  и  славы?  Но  Тебя  одного  надлежит  почитать 
больше  всех  и  славить  вовеки.  И  жестокая  власть  хочет  внушить  страх, - но  кого  следует 
бояться, кроме одного Бога? Что можно вырвать или спрятать от Его власти? Когда, где, каким 
образом,  с  чьей  помощью?  И  нежность  влюбленного  ищет  ответной  любви, - но  нет  ничего 
нежнее  Твоего  милосердия,  и  нет  любви  спасительнее,  чем  любовь  к  правде  Твоей,  которая 
прекраснее и светлее всего в мире. И любознательность, по-видимому, усердно ищет знания, - 
но  Ты  один  обладаешь  полнотой  его.  Даже  невежество  и  глупость  прикрываются  именами 
простоты и невинности, - но ведь ничего нельзя найти проще Тебя. Что невиннее Тебя? - ведь 
злым  на  горе  обращаются  собственные  дела  их.  Лень  представляется  желанием  покоя, - но 
только  у  Господа  верный  покой.  Роскошь  хочет  называться  удовлетворенностью  и  достатком. 
Ты - полнота  и  неиссякающее  изобилие  сладости,  не  знающей  ущерба.  Расточительность 
принимает вид щедрости, - но ведь все блага в избытке  раздаешь Ты. Скупость хочет владеть 
многим; Ты владеешь всем. Зависть ведет тяжбу за превосходство, - что превосходит Тебя? Гнев 
ищет  мести, - кто  отомстит  справедливее  Тебя?  Страх,  боясь  необычной  и  внезапной  беды, 
заранее  старается  обеспечить  безопасность  тому,  что  любит.  Что  для  Тебя  необычно?  Что 
внезапно?  Кто  сможет  отнять  от  Тебя  то,  что  Ты  любишь?  И  где,  кроме  Тебя,  полная 
безопасность? Люди убиваются в печали, потеряв то, чем наслаждалась их жадность, которая не 
хочет ничего терять, - но только от Тебя нельзя ничего отнять.  
 
14.  Так  блудит  душа,  отвратившаяся  от  Тебя  и  вне  Тебя  ищущая  то,  что  найдет  чистым  и 
беспримесным  только  вернувшись  к  Тебе.  Все,  кто  удаляются  от  Тебя  и  поднимаются  против 
Тебя,  уподобляются  Тебе  в  искаженном  виде.  Но  даже  таким  уподоблением  они 
свидетельствуют о том, что Ты Творец всего мира, и поэтому уйти от Тебя вообще некуда. Итак, 
что  же  было  мне  мило  в  том  воровстве?  И  в  чем  искаженно  и  извращенно  уподоблялся  я 
Господу моему? Или мне было приятно хотя бы обмануть закон, раз уж я не мог сокрушить его 
в  открытую,  и  я,  как  пленник,  создавал  себе  .куцее  подобие  свободы,  безнаказанно  занимаясь 

тем, что было запрещено, теша себя тенью и подобием всемогущества? Вот раб, убегающий от 
господина своего и настигший тень. О тлен, о ужас жизни, о глубина смерти! Может ли быть 
любезно то, что запретно, и только потому, что оно запретно?  
 
VII. 
 
15. "Что воздам Господу" из того, что собрала память моя и перед чем не устрашилась бы душа 
моя?  Возлюблю  Тебя,  Господи,  возблагодарю,  исповедую  Имя  Твое,  ибо  отпустил  Ты  мне 
столько  злого  и  преступного!  По милости  Твоей  и  по милосердию Твоему  растопил  Ты  грехи 
мои, как лед. По милости Твоей Ты не допустил меня совершить некоторых злодеяний, - а чего 
бы  я  не  наделал,  я,  бескорыстно  любивший  преступление?  И  я  свидетельствую,  что  всё 
отпущено  мне:  и  то  зло,  которое  совершил  я  по  своей  воле,  и  то,  которого  не  совершил, 
руководимый Тобою. Кто из людей, раздумывая над своей немощью, осмелится приписать свое 
целомудрие  и  невинность  собственным  силам  и  станет  меньше  любить  Тебя? - будто  ему  не 
нужно  Твоего  милосердия,  по  которому  отпускаешь  Ты  грехи  обратившимся  к  Тебе?  И  пусть 
человек, которого Ты призвал и который, последовав за голосом Твоим, избежал того, о чем он 
прочтет  в  моих  воспоминаниях  и  в  моих  признаниях,  не  смеется  надо  мною:  меня  ведь, 
больного, вылечил Тот Врач, Который не дал ему захворать или, вернее, не дал захворать так 
сильно. Пусть за это он возлюбит Тебя в такой же мере, нет, даже больше. Ибо он увидит. Кто 
избавил  меня  от  таких  недугов  греха,  и  увидит,  что  это  Тот  же,  благодаря  Которому  он  не 
запутался в таких же недугах греха.  
 
VIII. 
 
16.  Что  извлек  я,  несчастный,  из  того,  вспоминая  о  чем,  я  сейчас  краснею,  особенно  из  того 
воровства,  в  котором  мне  было  мило  само  воровство  и  ничто  другое?  Да  и  само  по  себе  оно 
было  ничто,  а  я  от  этого  самого  был  еще  более  жалок.  И  однако,  насколько  я  помню  мое 
тогдашнее  состояние  духа,  я  один  не  совершил  бы  его;  один  я  никак  не  совершил  бы  его. 
Следовательно,  я  любил  здесь  еще  сообщество  тех,  с  кем  воровал.  Я  любил,  следовательно, 
кроме воровства еще нечто, но и это нечто было ничем. Что же на самом деле? Кто научит меня, 
кроме  Того,  Кто  просвещает  сердце  мое  и  рассеивает  тени  его?  Зачем  приходит  мне  в  голову 
спрашивать, обсуждать и раздумывать? Ведь если бы мне нравились те плоды, которые я украл, 
и мне хотелось бы ими наесться, если бы мне достаточно было совершить это беззаконие ради 
собственного  наслаждения,  то  я  мог  бы  действовать  один.  Нечего  было  разжигать  зуд 
собственного желания, расчесывая его о соучастников. Наслаждение, однако, было для меня не 
в тех плодах; оно было в самом преступлении и создавалось сообществом вместе грешивших.  
 
IX. 
 
17. Что это было за состояние души? Конечно, оно было очень гнусно, и горе мне было, что я 
переживал его. Что же это, однако, было? "Кто понимает преступления?" Мы смеялись, словно 
от  щекотки  по  сердцу,  потому  что  обманывали  тех,  кто  и  не  подумал  бы,  что  мы  можем 
воровать, и горячо этому бы воспротивился. Почему же я наслаждался тем, что действовал не 
один? Потому ли, что наедине человек не легко смеется? Не легко, это верно, и однако, иногда 
смех овладевает людьми в полном одиночестве, когда никого другого нет, если им представится 
или  вспомнится  что-нибудь  очень  смешное. А  я  один  не  сделал  бы  этого,  никак  не  сделал  бы 
один. Вот, Господи, перед Тобой живо припоминаю я состояние свое. Один бы я не совершил 
этого  воровства,  в  котором  мне  нравилось  не  украденное,  а  само  воровство;  одному  воровать 
мне бы не понравилось, я бы не стал воровать. О, вражеская дружба, неуловимый разврат ума, 
жажда  вредить  на  смех  и  в  забаву!  Стремление  к  чужому  убытку  без  погони  за  собственной 
выгодой,  без  всякой  жажды  отомстить,  а  просто  потому,  что  говорят: "пойдем,  сделаем",  и 
стыдно не быть бесстыдным.  

Х. 
 
18: Кто разберется в этих запутанных извивах? Они гадки: я не хочу останавливаться на них, не 
хочу их видеть. Я хочу Тебя, Справедливость и Невинность, прекрасная честным Светом Своим, 
насыщающая без пресыщения. У Тебя великий покой и жизнь безмятежная. Кто входит в Тебя, 
входит в "радость господина своего'^ и не убоится, и будет жить счастливо в полноте блага. Я в 
юности  отпал  от  Тебя,  Господи,  я  скитался  вдали  от  твердыни  Твоей  и  сам  стал  для  себя 
областью нищеты. 
 
 
КНИГА ТРЕТЬЯ 
 
 
I. 
 
1.  Я  прибыл  в  Карфаген;  кругом  меня  котлом  кипела  позорная  любовь.  Я  еще  не  .любил  и 
любил любить и в тайной нужде своей ненавидел себя за то, что еще не так нуждаюсь. Я искал, 
что бы мне полюбить, любя любовь: я ненавидел спокойствие и дорогу без ловушек. Внутри у 
меня был голод по внутренней пище, по Тебе Самом, Боже мой, но не этим голодом я томился, у 
меня не было желания нетленной пищи не потому, что я был сыт ею: чем больше я голодал, тем 
больше  ею  брезгал.  Поэтому  не  было  здоровья  в  душе  моей:  вся  в  язвах,  бросилась  она  во 
внешнее,  жадно  стремясь  почесаться,  жалкая,  о  существа  чувственные.  Но  если  бы  в  них  не 
было души, их, конечно, нельзя было бы полюбить. Любить и быть любимым мне сладостнее, 
если  я  мог  овладеть  возлюбленной.  Я  мутил  источник  дружбы  грязью  похоти;  я  туманил  ее 
блеск  адским  дыханием  желания.  Гадкий  и  бесчестный,  в  безмерной  суетности  своей  я  жадно 
хотел  быть  изысканным  и  светским.  Я  ринулся  в  любовь,  я  жаждал  ей  отдаться.  Боже  мой 
милостивый,  какой  желчью  поливал  Ты  мне,  в  благости  Твоей,  эту  сладость.  Я  был  любим,  я 
тайком пробирался в тюрьму наслаждения, весело надевал на себя путы горестей, чтобы секли 
меня своими раскаленными железными розгами ревность, подозрения, страхи, гнев и ссоры.  
 
II. 
 
2.  Меня  увлекали  театральные  Зрелища,  они  были  полны  изображениями  моих  несчастий  и 
служили  разжигой  моему  огню.  Почему  человек  хочет  печалиться  при  виде  горестных  и 
трагических  событий,  испытать  которые  он  сам  отнюдь  не  желает?  И  тем  не  менее  он,  как 
зритель,  хочет  испытывать  печаль,  и  сама  эта  печаль  для  него  наслаждение.  Удивительное 
безумие! Человек тем больше волнуется в театре, чем меньше он сам застрахован от подобных 
переживаний,  но  когда  он  мучится  сам  за  себя,  это  называется  обычно  страданием;  когда 
мучится  вместе  с  другими - состраданием.  Но  как  можно  сострадать  вымыслам  на  сцене? 
Слушателя  ведь  не  зовут  на  помощь;  его  приглашают  только  печалиться,  и  он  тем 
благосклоннее  к  автору  этих  вымыслов,  чем  больше  печалится.  И  если  старинные  или 
вымышленные  бедствия  представлены  так,  что  зритель  не  испытывает  печали,  то  он  уходит, 
зевая  и  бранясь;  если  же  его  заставили  печалиться,  то  он  сидит,  поглощенный  зрелищем,  и 
радуется.  
 
3.  Слезы,  следовательно,  и  печали  любезны?  Каждый  человек,  конечно,  хочет  радоваться. 
Страдать никому не хочется, но хочется быть сострадательным, а так как нельзя сострадать, не 
печалясь,  то  не  это  ли  и  есть  единственная  причина,  почему  печаль  любезна?  Сострадание 
вытекает из источника дружбы. Но куда он идет? Куда течет? Зачем впадает он в поток кипящей 
смолы,  в  свирепый  водоворот  черных  страстей,  где  сам,  по  собственному  выбору,  меняется, 
утрачивает свою небесную ясность, забывает о ней. Итак, прочь сострадание? Ни в коем случае! 
да  будут  печали  иногда  любезны.  Берегись,  однако,  скверны,  душа  моя,  ты,  находящаяся  под 
покровом Бога отцов наших, достохвального и превозносимого во все века; берегись скверны. И 
теперь  я  доступен  состраданию,  но  тогда,  в  театре,  я  радовался  вместе  с  влюбленными,  когда 

они наслаждались в позоре, хотя всё это было только вымыслом и театральной игрой. Когда же 
они  теряли  друг  друга,  я  огорчался  вместе  с  ними,  как  бы  сострадая  им,  и  в  обоих  случаях 
наслаждался, однако. Теперь я больше жалею человека, радующегося на позор себе, чем того, 
кто вообразил, что жестоко страдает, лишившись губительного наслаждения и утратив жалкое 
счастье. Это, конечно, настоящее сострадание, но при нем печаль не доставляет удовольствия. 
Хотя  человека,  опечаленного  чужим  несчастьем,  одобряют  за  эту  службу  любви,  но,  по-
настоящему  милосердный,  он  предпочел  бы  не  иметь  причины  для  своей  печали.  Если 
существует  зложелательная  благожелательность - что  невозможно, - тогда  и  человек
исполненный искреннего и настоящего сострадания, мог бы пожелать, чтобы были страдальцы, 
которым  бы  он  сострадал.  Бывает,  следовательно,  скорбь,  заслуживающая  одобрения;  нет  ни 
одной  заслуживающей  любви.  Господи  Боже,  любящий  души,  Твое  сострадание  неизмеримо 
чище нашего и неизменнее именно потому, что никакая печаль не может уязвить Тебя. "А кто 
способен к этому"?  
 
4.  Но  я  тогда,  несчастный,  любил  печалиться  и  искал  поводов  для  печали:  игра  актера, 
изображавшего  на  подмостках  чужое,  вымышленное  горе,  больше  мне  нравилась  и  сильнее 
меня  захватывала,  если  вызывала  слезы.  Что  же  удивительного,  если  я,  несчастная  овца, 
отбившаяся от Твоего стада, не терпевшая охраны Твоей, опаршивел мерзкой паршой? Потому-
то и была мила мне печаль, - не та, которая проникает до глубины души: мне ведь не нравилось 
терпеть  то,  на  что  я  любил  смотреть - рассказ  о  вымышленных  страданиях  как  бы  скреб  мою 
кожу,  и  как  от  расчесывания  ногтями,  начиналось  воспаление  и  отвратительная  гнойная 
опухоль. Такова была жизнь моя, Господи: жизнью ли была она?  
 
III. 
 
5.  И  надо  мною,  окружая  меня,  витало  далекое  и  верное  милосердие  Твое.  Гноем  какой 
неправды не был я покрыт! Кощунственным было любопытство мое: покинул я Тебя и дошел до 
бездны неверности, до обманчивого угождения демонам, в жертву которым приносил злые дела 
свои.  И  за  каждое  из  них  бичевал  Ты  меня!  Я  осмелился  даже  во  время  совершения  службы 
Твоей в церковных стенах гореть желанием и улаживать дело, верным доходом, с которого была 
смерть:  за  это  поразил  Ты  меня  тяжел  наказанием,  но  оно  было  ничем  сравнительно  с  виною 
моей. О ты, великий в милосердии своем, Господь мой, прибежище мое от грозных опасностей, 
среди которых бродил я, в гордой самоуверенности далеко уходя от Тебя; я любил пути свои, а 
не Твои, любил свободу, свободу беглого раба.  
 
6.  Тянули  меня  к  себе  и  те  занятия,  которые  считались  почтенными:  я  мечтал  о  форуме  с  его 
тяжбами,  где  бы  я  блистал,  а  меня  осыпали  бы  похвалами  тем  больше,  чем  искуснее  я  лгал. 
Такова  слепота  человеческая:  слепотою  своею  люди  хвалятся.  Я  был  первым  в  риторской 
школе:  был  полон  горделивой  радости  и  дут  спесью.  Вел  я  себя,  правда,  гораздо  спокойнее. 
Господи,  Ты  знаешь  это,  и  вообще  не  принимал  никакого  участия  в  "опрокидываниях", 
которыми занимались "совратители" (это зловещее дьявольское имя служило как бы признаком 
утонченности).  Я  жил  среди  них,  постыдно  стыдясь,  что  сам  не  был  таким,  я  бывал  с  ними, 
иногда мне было приятно с ними дружить, но поступки их всегда были мне отвратительны. Это 
было дерзкое преследование честных новичков, которых они сбивали с прямого пути, так себе, 
забавы  ради,  в  насыщение  своей  злобной  радости.  Нет  деяния,  больше  уподобляющегося 
деяниям дьявольским. Нельзя было назвать их вернее, чем "совратителями". Сначала они были 
сами, конечно, совращены и развращены, соблазняемые втайне и осмеянные лживыми духами в 
самой любви своей к осмеянию и лжи.  
 
IV. 
 
7.  Живя  в  такой  среде,  я  в  тогдашнем  моем  неустойчивом  возрасте  изучал  книги  по 
красноречию,  желая  в  целях  предосудительных  и  легкомысленных,  на  радость  человеческому 
тщеславию  стать  выдающимся  оратором.  Следуя  установление  порядку  обучения,  я  дошел  до 

книжки  какого-то  Цицерона,  языку  которого  удивляются  все,  а  сердцу  не  так.  Книга  эта 
увещевает  обратиться  к  философии  и  называется  "Гортензий".  Эта  вот  книга  изменила 
состояние  мое,  изменила  молитвы  мои  и  обратила  их  к  Тебе,  Господи,  сделала  другими 
прошения  и  желания  мои.  Мне  вдруг  опротивели  все  пустые  надежды;  бессмертной  мудрости 
желал я в своем невероятном сердечном смятетении и начал вставать, чтобы вернуться к Тебе. 
Не для того, чтобы отточить свой язык (за это, по-видимому, платил я материнскими деньгами в 
своем  девятнадцатилетнем  возрасте;  отец  мой  умер  за  два  года  до  этого),  не  для  того,  чтобы 
отточить язык взялся я за эту книгу: она учила меня не тому, как говорить, а тому, что говорить.  
 
8.  Как  горел  я.  Господи,  как  горел  я  улететь  к  Тебе  от  всего  земного.  Я  не  понимал,  что  Ты 
делаешь  со  мною. "У  Тебя  ведь  мудрость".  Любовь  к  мудрости  по-гречески  называется 
философией;  эту  любовь  зажгло  во  мне  это  сочинение.  Есть  люди,  которые  вводят  в 
заблуждение  философией,  которые  "прикрашивают  и  прихорашивают  свои  ошибки  этим 
великим,  ласковыми  честным  именем;  почти  все  такие  философы,  современные  автору  и 
живвшие до него, отмечены в этой книге и изобличены. Тут явно спасительное предупреждение, 
сделанное Духом Твоим через Твоего верного и благочестивого раба: "Смотрите, чтобы кто не 
увлек  вас  философией  и  пустыми  обольщениями  по  преданию  человеческому,  по  стихиям 
"мира, а не по Христу; ибо в Нем обитает вся полнота Божества телесно". В то время, Ты знаешь 
это,  Свет  моего  сердца,  мне  не  были  еще  известны  эти  слова  апостола,  и  тем  не  менее  я 
наслаждался  этой  книгой  потому,  что  она  увещевала  меня  любить  не  ту  или  другую 
философскую  школу,  а  самое  мудрость,  какова  бы  она  ни  была;  поощряла  любить  ее,  искать, 
добиваться, овладеть ею и крепко прильнуть к ней. Эта речь зажгла меня, я весь горел, и мой 
пыл  ослабляло  только  одно:  там  не  было  имени  Христа,  а  это  имя  по  милосердию  Твоему, 
Господи,  это  имя  Спасителя  моего.  Твоего  Сына,  впитал  я  с  молоком  матери:  оно  глубоко 
запало  в  мое  детское  сердце,  и  все  произведения,  где  этого  имени  не  было,  пусть 
художественные, отделанные и полные истины, не захватывали меня целиком.  
 
V. 
 
9.  Итак,  я  решил  внимательно  заняться  Священным  Писанием  и  посмотреть,  что  это  такое.  И 
вот  я  вижу  нечто  для  гордецов  непонятное,  для  детей  темное;  здание,  окутанное  тайной,  с 
низким входом; оно становится тем выше, чем дальше ты продвигаешься. Я не был в состоянии 
ни  войти  в  него,  ни  наклонить  голову,  чтобы  продвигаться  дальше.  Эти  слова  мои  не 
соответствуют  тому  чувству,  которое  я  испытал,  взявшись  за  Писание:  оно  показалось  мне 
недостойным даже сравнения с достоинством цицеронова стиля. Моя кичливость не мирилась с 
его простотой; мое остроумие не проникало в его сердцевину. Оно обладает как раз свойством 
раскрываться по мере того, как растет ребенок-читатель, но я презирал ребяческое состояние, и 
надутый спесью, казался себе взрослым.  
 
жүктеу 5.01 Kb.

Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23




©emirb.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет