Ереванский государственный



жүктеу 2.87 Kb.
Pdf просмотр
бет9/16
Дата08.09.2017
өлшемі2.87 Kb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16
существо  разумное,  понимает  и  чувствует,  по 
крайней мере – побольше собаки…» (IV, 252).  
И  снова  в  этом  небольшом  отрывке  Достоевский 
напоминает  о  том,  что  потерявшему  все  каторжнику  ничего  не 
остается,  как  быть  в  кураже.  Быть  может,  именно  это  наглое, 
заносчивое  поведение  и  помогает  «существу  разумному»  не 
сойти с ума, создает иллюзию свободы, силы, власти, самоволия 
и  т.  д.  Все  это,  конечно,  не  может  пройти  бесследно – со 
временем каждый арестант всячески старается придать важность 
своей личности; самомнением страдает каждый из них. Видимо, 
этим и объясняется буйство, которое проявляет время от времени 
тот  или  иной  каторжник,  живущий  долгие  годы  «смирно, 
примерно».  Достоевский  сравнивает  арестанта  в  «Записках»  с 
человеком,  похороненным  заживо  и  проснувшимся  в  гробу. 
Человек  пытается  «сбросить»  крышку  гроба, «хотя,  разумеется, 
рассудок  мог  бы  убедить  его,  что  все  его  усилия  останутся 
тщетными.  Но  в  том-то  и  дело,  что  тут  уж  не  до  рассудка:  тут 
судороги» (IV, 67). Легче,  конечно,  все  подобные  выходки 
объяснить  патологией,  болезненным  состоянием  души,  однако 
Достоевский  считает,  что  причина  «внезапного  взрыва» – 
«тоскливое,  судорожное  проявление  личности,  инстинктивная 
тоска  по  самом  себе,  желание  заявить  себя,  свою  приниженную 
личность,  вдруг  появляющееся  и  доходящее  до  злобы,  до 
бешенства, до омрачения рассудка, до припадка, до судорог» (IV, 
67).  Достоевский,  хотя  и  дает  верное  определение  подобному 
поведению преступника, но он еще неоднократно вернется к этой 
теме.  Через  несколько  страниц  в  главе  «Решительные  люди. 
Лучка»  писатель  дает  более  точную  оценку  «отчаянности», 
которую  порой  напускают  на  себя  каторжники – «на  время 
человек  вдруг  выскакивает  из  мерки» (IV, 87). Не  единожды 

 
174
писатель  в  своих  произведениях  описывал  дерзкое  поведение 
людей, иногда даже самых заурядных и безобидных. Притом, как 
правило, дерзость допускается как бы ненамеренно, как в народе 
говорят,  невзначай,  особых  выгод  от  нее  не  бывает,  да  их  и  не 
ждут,  видимо.  В  простонародье  подобное  поведение  никогда  не 
вызывало 
одобрения; 
оно 
может 
поразить 
своей 
неожиданностью, не более, хотя и любят многие о своей дерзости 
рассказывать со страстным воодушевлением. «Точно, перескочив 
раз через заветную для него черту, он уже начинает любоваться 
на то, что нет для него больше ничего святого; точно подмывает 
его  перескочить  разом  через  всякую  законность  и  власть  и 
насладиться  самой  разнузданной  и  беспредельной  свободой, 
насладиться  этим  замиранием  сердца  от  ужаса,  которого 
невозможно,  чтоб  он  сам  к  себе  не  чувствовал.  Знает  он  к  тому 
же, что ждет его страшная казнь. Все это может быть похоже на 
то ощущение, когда человек с высокой башни тянется в глубину, 
которая  под  ногами,  так  что  уж  сам  наконец  рад  бы  броситься 
вниз головою: поскорей, да и дело с концом!» (IV, 88).  
Достоевский  уделяет  столь  пристальное  внимание 
подобным  дерзостным  проявлениям  человеческой  природы  не 
столько ввиду их необычности: сорваться и ошеломить – черта 
характера русского человека, таково мнение писателя. Писатель 
пытается 
объяснить, 
каким 
образом 
сочетаются 
в 
простолюдинах столь полярные устремления: потребность жить 
с 
идеалами 
Христа, 
беспредельное 
всепрощение 
и 
необузданность поступков. Достоевский до конца своих дней не 
утратил  веру  в  человека,  именно  она  давала  ему  силу  понять 
природу  отчаянных  поступков  и  не  приписывать  все  дурное  и 
жестокое  в  человеке  его  звериной  сущности  и  животным 
инстинктам.  Возвращение  каждого  заблудшего  в  мир  добра – 
истинный  праздник  на  небесах.  Согрешить  и  раскаяться,  не 
просто  признать  свою  вину  в  содеянном,  а  испытать  горечь  и 
страдание от невозможности любить, и через страдание постичь 
Христово учение.  
Через  много  лет  после  выхода  в  свет  «Записок  из 
Мертвого  дома»  Достоевский  в  «Дневнике  писателя. 1873», в 
главе 
«Влас», 
продолжил 
тему 
«самоотрицания 
и 

 
175
саморазрушения», которая довольно подробно рассматривалась 
в «Записках из Мертвого дома».  
Достоевский-художник  весьма  точен  в  определениях:  в 
русском 
человеке 
сочетаются 
одновременно 
чувство 
«саморазрушения»  с  чувством  «самоспасения».  А  лежит  путь  к 
возрождению  и  самоспасению  лишь  через  страдание: «Я  думаю, 
самая  главная,  самая  коренная  духовная  потребность  русского 
народа  есть  потребность  страдания,  всегдашнего  и  неутолимого, 
везде  и  во  всем.  Этою  жаждою  страдания  он,  кажется,  заражен 
искони веков. » (XXI, 36). Таков итог размышлений Достоевского 
в «Дневнике писателя. 1873».  
Призыв  Достоевского («человек  беспрерывно  должен 
чувствовать 
страдание») 
неоднократно 
встречается 
и 
в 
художественных произведениях. После признания Раскольникова в 
преступлении  Соня  делает  вывод,  простой,  как  сама  жизнь: 
«Страдание принять и искупить себя им, вот что надо» (VI, 323).  
Порфирий  Петрович  рассказывает  Раскольникову  о 
старике из острога, который решил «так просто «пострадать»», 
«страдание,  значит,  принять,  а  от  властей – так  тем  паче» (VI, 
348). И принял страдание. По его мнению, и Миколка, взяв вину 
на  себя,  также  «хочет  страдание  принять»…  Порфирий 
Петрович уверен в том, что и Раскольников примет страдание.  
«Муки  и  слезы – ведь  это  тоже  жизнь» (VI, 417). Таков 
вывод Достоевского, сделанный в «Преступлении и наказании», 
ставший краеугольным камнем всего творчества писателя.  
Тема  страдания  и  сострадания  стала  самой  созвучной 
творчеству Достоевского. Страдание у Достоевского многолико, 
как  сама  жизнь.  Страданием  охвачен  весь  мир:  от  Мари  из 
далекой швейцарской деревушки в романе «Идиот» до снятого с 
креста  Иисуса  Христа,  на  лице  которого  и  после  смерти 
«проглядывает  страдание,  как  будто  бы  еще  и  теперь  им 
ощущаемое» (VIII, 339).  
Скорбь  и  страдание  отмечает  в  чертах  Сикстинской 
Мадонны  Свидригайлов,  с  лицом  которой  сравнивает  личико 
своей шестнадцатилетней невесты. В прекрасном веселом лице 
Настасьи Филипповны видит князь следы ужасного страдания.  
Частое  обращение  к  теме  страдания  обусловлено 
состраданием и жалостью к обездоленному человеку.  

 
176
Жалость  и  сострадание  у  Достоевского  порою  даже  не 
нуждаются в обосновании: первенствует лишь чувство.  
Умение  прощать  и  страдать – основные  черты  лучших 
героев  Достоевского,  именно  этими  чертами  обусловлена  их 
близость  с  народом.  После  признания  Раскольникова  Соня 
«вскрикнула  и  бросилась,  сама  не  зная  для  чего,  перед  ним  на 
колени».  
Еще в начале 1860-х годов Достоевский начал полемику с 
Чернышевским 
и 
Добролюбовым. 
Писателя 
поражает 
недальновидность революционных демократов, выступающих в 
«Современнике»  со  статьями,  в  которых  слышались 
откровенные  призывы  к  революционным  действиям.  Так,  в 
«Записях  публицистического  и  литературно-критического 
характера  из  записных  книжек  и  тетрадей 1860-1865 гг. » 
Достоевский  неоднократно  ссылается  на  «Современник»  и 
весьма  резко  высказывается  о  Чернышевском,  называя  его 
статьи  высокомерными  и  назойливыми.  Критика  была 
направлена  в  основном  против  статьи  Чернышевского 
«Полемические  красоты»,  а  также  статьи  Добролюбова  «От 
дождя  да  в  воду».  Достоевский  считает,  что  подобные 
произведения,  кроме  нигилизма,  ничего  не  могут  воспитать  в 
молодежи: ««Современнику»  легко  издаваться.  Он  берет  за 
самую  легкую  сторону:  самую  крайнюю,  тут  и  идея  не  своя – 
ничего  своего  нет.  Все,  дескать,  скверно...Надо  ведь  и  об  чем-
нибудь сказать положительно...Да у нас и на это лекарство есть, 
крайний  свист.  Все  свистать,  все  благородное  и  прекрасное, 
каждый  факт  освистать,  прикинуться  Диогенами,  скептиками, 
дескать, мы смеемся, скалим зубы, а в груди-то, в груди-то у нас 
сколько заложено! И страданий, и того, и сего… Долго ведь не 
догадаются!. . » (XX, 168, «Записная книжка 1860-1862 гг. »). В 
следующей  «Записной  книжке 1863-1864 гг. » сарказм 
сменяется  доводами,  с  которыми  нельзя  не  согласиться. 
Достоевский предупреждает, что развитие общества происходит 
не  по  каким-то  выдуманным  законам  и  делать  умозаключения 
лишь  из  «теперешних  фактов...могут  разве  только  самые 
ограниченные 
натуры» (XX, 175). Писатель 
воочию 
представлял,  к  чему  может  привести  революционное  движение 
в  помещичьей  России.  После  отмены  крепостного  права  в 

 
177
стране  и  без  того  начался  шквал  крестьянских  выступлений, 
которые  сводились  в  основном  к  грабежам,  поджогам 
помещичьих 
усадеб 
и 
убийствам. 
Распространение 
революционных  идей  среди 
народа  писатель 
считал 
немыслимым, он неоднократно указывал на тот факт, что народ 
ни  в  коей  мере  не  воспринимает  того,  о  чем  говорят 
революционеры.  
«Революционная  партия  тем  дурна,  что  нагремит  больше, 
чем результат стоит, нальет крови гораздо больше, чем стоит вся 
полученная  выгода. (Впрочем,  кровь  у  них  дешева).  Всякое 
общество  может  вместить  только  ту  степень  прогресса,  до 
которой оно доразвилось и начало понимать. К чему же хватать 
дальше, с неба-то звезды? Этим все можно погубить, потому что 
всех  можно  испугать» (XX, 175). Чего  же  более?!  Мысль 
всесторонне верна.  
И  время  показало  беспочвенность  тех  упреков  и 
обвинений, которые постоянно сыпались в адрес Достоевского – 
художника  и  публициста.  А  те  или  иные  попытки 
литературоведов 
сделать 
Достоевского 
защитником 
революционеров  следует  отвергать,  ибо  в  этих  попытках 
наглядно  вырисовывается  всего  лишь  желание  причислить 
великого  писателя  к  разряду  сочувствующих  революционным 
устремлениям.  Подобный  подход  к  творчеству  писателя  был 
продиктован  советской  действительностью.  Да,  Достоевский 
сочувствовал  молодым,  жаждущим  правды,  и  вдвойне 
сочувствовал  им,  если  в  поисках  народного  счастья  они 
примыкали к нечаевцам или революционерам. Пройдут годы, но 
Достоевский  останется  при  своем  мнении.  В  статье  «Старина  о 
«петрашевцах»» («Дневник  писателя  за 1877 год»)  Достоевский 
снова укажет на один из главных недостатков революционеров – 
оторванность от народа: «Чтоб заключить, скажу, что вообще тип 
русского  революционера,  во  все  наше  столетие,  представляет 
собою  лишь  наияснейшее  указание,  до  какой  степени  наше 
передовое,  интеллигентное  общество  разорвано  с  народом, 
забыло его истинные нужды и потребности, не хочет даже и знать 
их  и,  вместо  того,  чтоб  действительно  озаботиться  облегчением 
народа, предлагает ему средства, в высшей степени несогласные 
с  его  духом  и  с  естественным  складом  его  жизни  и  которых  он 

 
178
совсем  не  может  принять,  если  бы  даже  и  понял  их. 
Революционеры наши говорят не то и не про то, и это целое уже 
столетие» (XXV, 26).  
Придерживаясь  этих  же  позиций,  Достоевский  в 60-е  гг. 
издает журналы «Время» (1861 – 1863) и «Эпоха» (1864 – 1865), в 
которых  особое  внимание  уделялось  также  программе 
«почвенничества».  К  этому  времени  Достоевский  окончательно 
охладел  к  идеям  западников,  но  вместе  с  тем  выступал  и  с 
критикой  славянофильства.  Позже  в  «Записной  тетради 1876 – 
1877  гг. » писатель  утверждает,  и  не  без  основания,  что 
«общество, отученное» в течение двухсотлетних преобразований 
от  какой-либо  деятельности,  бросилось  «осмыслить  и  узнать 
великую идею, к которой мы способны» (XXIV, 298). Разумеется, 
что  взоры  части  русской  интеллигенции  обратились  на  Запад, 
другие же стали связывать надежды с народом, в результате чего 
рождались  самые  немыслимые  предположения  и  мечтания. 
Отвергая  западников,  Достоевский  вместе  с  тем  зачастую  с 
большой  осторожностью  воспринимал  и  славянофильские  идеи: 
«Фантастические споры западников и славянофилов, начавшиеся 
в  то  время,  когда  и  те  и  другие  уже  перестали  быть  русскими» 
(XXIV, 299).  
Христианское  всепрощение,  взгляд  русского  человека  на 
преступление  и  преступника,  учение  о  принятии  страдания, 
мучительные  поиски  бога  каждым  из  нас,  в  том  числе  и 
персонажами  Достоевского,  потеря  связи  с  народом,  с  родной 
почвой,  потеря  идеалов  и  бога,  отрицание  нравственной 
ответственности  личности – вот  основной  круг  религиозно-
этических  проблем,  к  которым  все  чаще  и  чаще  обращался 
Достоевский в своем творчестве.  
В 1862–1863 гг. 
Достоевским 
были 
написаны 
художественные 
очерки 
«Зимние 
заметки 
о 
летних 
впечатлениях».  Это  путевые  заметки  и  наблюдения,  которые 
писались  не  непосредственно  во  время  путешествия 
Достоевского по Германии, Франции и Англии, а по истечении 
некоторого времени.  
В «Зимних заметках» писателем затронута тема «Россия и 
Запад»,  которая  впоследствии  в  той  или  иной  степени 

 
179
освещается не только в художественных произведениях, но и в 
«Дневниках» и «Записных тетрадях».  
 
Достоевский в «Зимних заметках» выражает уверенность, 
что  на  Западе  нет  и  не  будет  ни  свободы,  ни  равенства,  ни 
братства, ибо в цивилизованной Европе превыше всего ставится 
материальный  достаток: «Да  ведь  работники  тоже  все  в  душе 
собственники: весь идеал их в том, чтоб быть собственниками и 
накопить  как  можно  больше  вещей...» (V, 78). Индивидуализм 
захлестнул  все  западное  общество.  Способна  ли  западная 
личность  «всего  себя  пожертвовать  обществу»? (V, 79). 
Конечно, нет.  
 
Через  много  лет  в  «Записной  тетради 1875 – 1876 гг. » 
Достоевский напишет: «Склад же жизни европейской и порядок 
ее современный нам никак нельзя копировать...А нравственные 
начала наши тоже нельзя отдать...» (ХХIV, 182).  
 
За последние два десятилетия жизни Достоевский создает 
наиболее  значимые  произведения,  которые  принесли  писателю 
мировую  известность: «Записки  из  Мертвого  дома» (1860 – 
1862), «Записки  из  подполья» (1864), «Преступление  и 
наказание» (1865 – 1866), «Идиот» (1867 – январь 1869 г. ), 
«Бесы» (1971 – 1872), «Подросток» (1875) и  «Братья 
Карамазовы» (1878 – 1880).  
 
Как  известно,  Достоевский  с  января 1873 года  по  апрель 
1874 
года 
редактировал 
журнал 
князя 
Мещерского 
«Гражданин».  Осуществилась  давняя  мечта  писателя:  издавать 
«Дневник»  как  отдельный  журнал  или  журнал  в  журнале.  И  в 
первом  же  номере  «Гражданина» (вышедшем  под  редакцией 
Достоевского) появились главы из «Дневника писателя. 1873», в 
которых  освещались  актуальнейшие  проблемы  литературной  и 
общественно-политической  жизни  России.  Статьи  насыщены 
интересными 
фактами, 
воспоминаниями, 
полемичны; 
эмоционально 
написанные 
страницы 
(о 
Белинском) 
перемежаются  с  рассуждениями,  которые  воспринимаются 
читателем как аксиомы (о Герцене).  
Со  времени  начала  работы  над  романом  «Преступление  и 
наказание» (с 1865 года) и до издания «Дневника писателя» (1873 г.) 
Достоевский  не  напечатал  ни  одной  публицистической  статьи.  И 
символично  начало  первого  дневника  писателя...Сразу  же  после 

 
180
небольшого «Вступления» Достоевский в главах «Старые люди» и 
«Среда»  возвращается  к  полемике,  намеченной  в  романе 
«Преступление  и  наказание».  Оппонентом  же  его  на  этот  раз 
становится  Белинский,  носитель  социалистических  и  прочих  идей, 
допускающих  низложение  христианства,  то  есть  той  религии, «из 
которой вышли нравственные основания отрицаемого им общества» 
(XXI, 10). Говоря  о  Белинском,  как  о  восторженной  личности, 
Достоевский  тем  не  менее  с  горечью  вспоминает  слова  великого 
критика  о  том,  что  причиной  преступлений  в  основном  следует 
считать  жестокие  социальные  условия, «что  человеку  невозможно 
не делать злодейств, когда он экономически приведен к злодейству» 
(XXI, 11). И  самой  большой  бедой  Достоевский  считает  желание 
Белинского-социалиста  разрушить  учение  Христа,  называя  это 
учение «ложным и невежественным человеколюбием» (XXI, 10). И 
на этом неприглядном пути для Белинского не стал преградой даже 
лучезарный лик Христа.  
Тревожные мысли, мучившие Достоевского, вновь и вновь 
появляются  на  страницах  дневников  и  записных  тетрадей, 
появляются  как  отголоски  художественных  образов  и  живой 
жизни.  Вопросы  требовали  немедленного  разрешения.  Но 
Достоевский  был  противником  сиюминутных  решений,  да  и  не 
верил он в них (драматизм исхода подобных решений был описан 
в «Бесах»). Путь к правде, счастью и к Христу бывает долгим и 
мучительным. 
Вспомним 
адские 
муки 
Раскольникова, 
безысходную  тоску,  через  которые  он  пришел  к  любви,  к 
Евангелию.  
Работая  над  «Записками  из  подполья»,  у  Достоевского 
уже  сложилась  основная  идея  романа  «Преступление  и 
наказание».  Много  общего  в  описаниях  чувств  и  переживаний 
индивидуалиста  из  подполья  и  Раскольникова:  и  тот  и  другой 
увлеклись  теориями  о  жизни,  пытаются  «сознание  выдать  за 
жизнь»,  и,  конечно,  ввиду  несостоятельности,  идеи  обоих 
терпят крах.  
Осенью 1865 года,  отдыхая  в  Висбадене,  Достоевский 
пишет  издателю  «Русского  вестника»  М.  Н.  Каткову  письмо,  в 
котором  обстоятельно  излагает  план  будущего  романа.  Он 
никогда  не  печатался  у  Каткова,  и  лишь  крайняя  нужда,  в 
которой  находился  в  это  время  писатель,  заставила  его 

 
181
обратиться в «Русский вестник» (Письмо было написано между 
10  и 15 сентября 1865 г.).  Оно  проливает  свет  на  эволюцию 
замысла  романа,  поэтому  приведем  письмо  наиболее  полно. 
 
 
«Это – психологический отчет одного преступления.  
Действие  современное,  в  нынешнем  году.  Молодой 
человек, исключенный из студентов  университета, мещанин  по 
происхождению,  и  живущий  в  крайней  бедности,  по 
легкомыслию,  по  шатости  в  понятиях  поддавшись  некоторым 
странным «недоконченным» идеям, которые носятся в воздухе, 
решился  разом  выйти  из  скверного  своего  положения.  Он 
решился  убить  одну  старуху,  титулярную  советницу,  дающую 
деньги на проценты. Старуха глупа, глуха, больна, жадна, берет 
жидовские  проценты,  зла  и  заедает  чужой  век,  мучая  у  себя  в 
работницах свою младшую сестру. «Она никуда не годна», «для 
чего  она  живет?», «Полезна  ли  она  хоть  кому-нибудь?»  и  т.  д. 
Эти  вопросы  сбивают  с  толку  молодого  человека.  Он  решает 
убить  ее,  обобрать;  с  тем,  чтоб  сделать  счастливою  свою  мать, 
живущую в уезде, избавить сестру, живущую в компаньонках у 
одних  помещиков,  от  сластолюбивых  притязаний  главы  этого 
помещичьего  семейства – притязаний,  грозящих  ей  гибелью, 
докончить  курс,  ехать  за  границу  и  потом  всю  жизнь  быть 
честным, твердым, неуклонным в исполнении «гуманного долга 
к человечеству», чем, уже конечно, «загладится преступление», 
если только может назваться преступлением этот поступок над 
старухой глухой, глупой, злой и больной, которая сама не знает, 
для  чего  живет  на  свете,  и  которая  через  месяц,  может,  сама 
собой померла бы... 
Почти  месяц  он  проводит  после  того  до  окончательной 
катастрофы.  Никаких  на  них  подозрений  нет  и  не  может  быть. 
Тут-то  и  развертывается  весь  психологический  процесс 
преступления.  Неразрешимые  вопросы  восстают  перед 
убийцею, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его 
сердце. Божия правда, земной закон берет свое, и он – кончает 
тем,  что  принужден  сам  на  себя  донести.  Принужден,  чтобы 
хотя погибнуть в каторге, но примкнуть опять к людям; чувство 
разомкнутости  и  разъединенности  с  человечеством,  которое  он 
ощутил  тотчас  же  по  совершении  преступления,  замучило  его. 

 
182
Закон  правды  и  человеческая  природа  взяли  свое,  убеждение 
внутреннее  даже  без  сопротивления.  Преступник  сам  решает 
принять  муки,  чтоб  искупить  свое  дело.  Впрочем,  трудно  мне 
разъяснить  вполне  мою  мысль.  Я  хочу  придать  теперь 
художественную форму, в которой она сложилась... 
В повести моей есть, кроме того, намек на ту мысль, что 
налагаемое  юридическое  наказание  за  преступление  гораздо 
меньше  устрашает  преступника,  чем  думают  законодатели, 
отчасти  и  потому,  что  он  и  сам  его  нравственно  требует» 
(XXVIII, книга II, 136 – 137).  
Развитие  сюжета  в  окончательном  варианте  романа  в 
основном 
происходит 
по 
ранее 
намеченному 
плану, 
изложенному  в  указанном  письме.  Идея  же  «Преступления  и 
наказания» претерпела ряд изменений.  
Работа 
над 
романом 
всецело 
увлекла 
автора; 
«Преступление  и  наказание»,  как  и  все  произведения 
Достоевского,  рождался  в  муках  творчества.  В  письме  от 18 
февраля 1866 года  к  А.  Е.  Врангелю  Достоевский  весьма 
образно рассказал о работе над «Преступлением и наказанием»: 
«...Во-первых, сижу над работой как каторжник...Работаю я дни 
и  ночи,  и  все-таки  работаю  мало.  По  расчету  выходит,  что 
каждый месяц мне надо доставить в «Русский вестник» до 6-ти 
печатных  листов.  Это  ужасно;  но  я  бы  доставил,  если  б  была 
свобода  духа.  Роман  есть  дело  поэтическое,  требует  для 
исполнения  спокойствия  духа  и  воображения.  А  меня  мучат 
кредиторы,  то  есть  грозят  посадить  в  тюрьму...Я  стал  нервен, 
раздражителен, характер мой испортился. Я не знаю, до чего это 
дойдет.  Всю  зиму  я  ни  к  кому  не  ходил,  никого  и  ничего  не 
видал,  в  театре  был  только  раз  на  первом  представлении 
«Рогнеды».  И  так  продолжится  до  окончания романа – если  не 
посадят в долговое отделение». (XXVIII, книга II, 150-151).  
Однако  даже  при  подобной  спешке  в  роман  вносились 
многочисленные  поправки,  которые  касались  в  основном 
отдельных  высказываний  и  поступков  героев.  В  роли  цензоров 
выступали  Катков  и  Любимов – редактор-исполнитель 
«Русского вестника». Так, определенное недовольство редакции 
«Русского  вестника»  было  вызвано  поэтизацией  образа  Сони 

 
183
Мармеладовой  (автор  вложил  евангельские  истины  в  уста 
падшей женщины).  
Тем  не  менее  вносимые  в  роман  коррективы  не  могли 
существенно исказить идейное содержание произведения.  
В  основе  многих  произведений  писателя  лежат  факты, 
зачастую  получившие  широкую  огласку,  и  поэтому  сюжеты 
Достоевского отличаются особой жизненностью.  
Вместе  с  тем  для  неискушенного  читателя  полифония 
могла бы заглушить голос автора (при всем его желании довести 
до  нашего  сознания  все  свои  думы  и  чаяния),  читатель 
оказывается в лабиринте образов, мыслей, идей и заблуждений.  
О  полифонии  (многоголосности)  романов  Достоевского 
впервые  сказал  немецкий  исследователь  Каус  в  книге 
«Достоевский  и  его  судьба».  Идею  Кауса  развил  советский 
литературовед  М.  М.  Бахтин  в  книге  «Проблемы  творчества 
Достоевского»,  в  которой  читаем: « Множественность 
самостоятельных  и  неслиянных  голосов  и  сознаний,  подлинная 
полифония  полноценных  голосов,  действительно,  является 
основною особенностью романов Достоевского»
5
.  
Каждый  из  героев  Достоевского  становится  носителем 
какой-то  определенной  идеи,  защищает  свою  жизненную 
позицию. При этом ни одна идея не становится доминирующей, 
хотя каждому персонажу предоставлена полная свобода мысли. 
Зачастую рассуждения и идеи героев превращаются в стройную 
теоретическую 
систему, 
которую 
писатель 
называет 
«сознанием». В «Записной тетради 1864 – 1865 гг. » (по времени 
написания совпадающей с работой над романом «Преступление 
и  наказание»)  Достоевский  говорит  о  тех,  кто  пытается 
«сознание…  выдать  за  жизнь.  Но  сознание  идет  иногда  еще 
дальше  и  еще  смешнее:  это  когда  оно  хочет  заменить  жизнь 
теориями  о  ней,  основанными  на  знании,  прямо  вытекшими  из 
знания» (XX, 196). Создателей  подобных  теорий  писатель 
сравнивает  с  пушкинским  евнухом  из  «Бахчисарайского 
фонтана»,  который  «смотрит  так  же  холодно  и  метафизически 
на настоящую горячую жизнь и так же хорошо понимает ее, как 
                                                           
5
  М.  М.  Бахтин.  Собрание  сочинений  в 7-и  томах.  Т. 2, М., «Русские 
словари», 2000, с. 12.  

 
184
и наши белоараповцы» (XX, 197).  
С  точностью  физиологического  очерка  воссозданы 
картины петербургских улиц и трущоб, глухих дворов и темных 
лестничных клеток, «проходных» комнат и каморок, в которых 
ютится городская беднота.  
«На  улице  жара  стояла  страшная,  к  тому  же  духота, 
толкотня,  всюду  известка,  леса,  кирпич,  пыль  и  та  особенная 
летняя  вонь,  столь  известная  каждому  петербуржцу,  не 
имеющему возможности нанять дачу, – все это разом неприятно 
потрясло  и  без  того  уже  расстроенные  нервы  юноши. 
Нестерпимая  же  вонь  из  распивочных,  которых  в  этой  части 
города 
особенное 
множество, 
и 
пьяные, 
поминутно 
попадавшиеся,  несмотря  на  буднее  время,  довершили 
отвратительный и грустный колорит картины» (VI, 6).  
 «В  этих  серединных  петербургских  улицах  и  переулках» 
чуть  ли  не  все  первые  этажи  домов  были  отданы  под 
распивочные  и  трактиры,  кроме  того,  еще  и  «обилие  известных 
заведений».  
На  этом  фоне  разворачивается  трагедия  Раскольникова  и 
других персонажей «Преступления и наказания».  
Работа  над  романом  по  времени  совпадает  с  военно-
полевым  судом,  который  проходил  в  августе 1865 г.  над 
купеческим  сыном  Герасимом  Чистовым, 27 лет,  раскольником 
по вероисповеданию. Чистова обвиняли в убийстве в январе 1865 
года  двух  старух – кухарки  и  прачки;  совершив  убийство,  он 
ограбил их хозяйку. Подобные преступления широко освещались 
в  прессе.  Таким  образом,  убийство  старух  было  совершено  еще 
до начала работы над «Преступлением и наказанием».  
Достоевский  изучает  мотивы  ряда  преступлений  и 
приходит  к  выводу,  что  не  всегда  причиной  правонарушений 
является тяжелое материальное положение.  
Как 
известно, 
в 
подготовительных 
материалах 
Раскольников  был  лишен  той  духовности,  какой  наделяет  его 
писатель  в  окончательном  варианте,  а  преступление  его 
преподносилось  как  результат  социального  бесправия,  то  есть 
преступление  совершалось  прямо-таки  по  теории  «среды». 
Однако  в  окончательном  варианте  социальная  сторона 
преступления  мало-помалу  отступает  из  поля  внимания 

 
185
писателя,  на  первом  плане  оказываются  этические  проблемы; 
главное  же,  писатель  с  особой  жестокостью  развенчивает 
безнравственную теорию Раскольникова, которая выдвигается в 
противовес христианской морали.  
Так,  в  черновых  набросках  Раскольников  говорит  Соне: 
«А  мы  оба  прокляты – парии  общества» (VII, 185). В 
окончательном 
варианте 
из 
обращения 
Раскольникова 
исключается  словосочетание  «парии  общества»,  то  есть 
прокляты  они  не  только  по  причине  бесправного  социального 
положения,  но  и  ввиду  нарушения  ими  нравственных  норм  и 
предписаний.  
– Ты тоже переступила… смогла переступить. Ты на себя 
руки  наложила,  ты  загубила  жизнь…  свою  (это  всё  равно!) 
(VI,252).  
Раскольников  видит  в  Соне  родственную  душу,  хотя  и 
находится  она  на  недосягаемой  высоте:  после  грехопадения 
продолжает  жить  в  Христовой  вере: «Что  ж  бы  я  без  бога-то 
была?».  На  вопрос  Раскольникова: «А  тебе  бог  что  за  это 
делает?» Соня в гневе отвечает: «Молчите! Не спрашивайте! Вы 
не стоите!. . Все делает!» (VI, 248).  
В  статье  «Среда» («Дневник  писателя. 1873») находит 
отражение одна из важнейших проблем эпохи – теория «среды». 
В  ней  Достоевский  пишет  о  «чисто»  русской  идее,  идее 
«русского  народа»:  называть  «преступления  несчастием, 
преступников – несчастными».  А  что  этим  народ  хочет 
выразить? «Христианскую  ли  правду  или  правду  «среды»?» 
(XXI, 17).  
По 
всей  России  участились  случаи  оправдания 
присяжными  преступников:  мол,  любой  бы  совершил 
преступление в такой среде: ««Так как общество гадко устроено, 
то  нельзя  из  него  выбиться  без  ножа  в  руках».  Ведь  вот  что 
говорит  учение  о  среде  в  противоположность  христианству, 
которое,  вполне  признавая  давление  среды  и  провозгласивши 
милосердие  к  согрешившему,  ставит,  однако  же,  нравственным 
долгом человеку борьбу со средой, ставит предел тому, где среда 
кончается, а долг начинается» (XXI, 16).  
Осуждение  Раскольникова  началось  еще  задолго  до 
совершения  убийства.  Под  влиянием  своей  же  бесовской  теории 

 
186
он считает себя вправе решать, кто насколько полезен, кому жить и 
кому  не  жить.  Раскольников  и  к  Богу  относится  потребительски: 
«А  тебе  бог  что  за  это  делает?» (VI, 248). Он  также  пытается 
определить, к какому разряду сам он относится: «...мне надо было 
узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек? 
Смогу ли я переступить или не смогу? Осмелюсь ли нагнуться и 
взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею...» (VI, 322).  
В теории Раскольникова уже проглядываются первые ростки 
идеи  «сверхчеловека»,  появившейся  позже  и  одурманившей  чуть 
ли не целые нации.  
Увлеченность  своей  теорией  столь  велика,  что  после  ее 
крушения  Раскольников  в  сердцах  восклицает: «Разве  я 
старушонку  убил?  Я  себя  убил,  а  не  старушонку!».  И  как 
Раскольников  утверждает,  он  убил  принцип,  идею, «разом  и 
ухлопал себя, навеки!. . » (VI, 322).  
Усомнившись  в  своей  исключительности,  Раскольников 
готов винить в том старушку, убийство которой повергло его душу 
в ад и убедило его, что он не сумеет «внутри себя, по совести...дать 
себе разрешение перешагнуть через кровь...» (VI, 200). Не потому 
ли  мы  нисколько  не  удивляемся  признаниям  Раскольникова: «О, 
как я ненавижу теперь старушонку! Кажется, бы другой раз убил, 
если б очнулась!» (VI, 212).  
- Знаешь, Соня, - сказал он вдруг с каким-то вдохновением, - 
знаешь,  что  я  тебе  скажу:  если  б  только  я  зарезал  из  того,  что 
голоден был, - продолжал он, упирая в каждое слово и загадочно, 
но искренно смотря на нее, - то я бы теперь...счастлив был! Знай 
ты это! (VI, 318).  
Новые  отношения  находились  в  стадии  формирования,  но 
присущие  капиталистическому  обществу  черты  (тяга  к 
материальной обеспеченности, индивидуализм и самоутверждение 
любой  ценой,  предание  забвению  истинно  народных  идеалов) 
проявлялись в России уже в полной мере. Поэтому столь важную 
роль играют в романе образы Сони, Лизаветы, Миколки, которые 
живут  «для добра»  и  бога  помнят, и не  «сознание» руководит их 
действиями,  а  сама  жизнь.  Об  этом  говорит  Раскольникову  и 
Порфирий Петрович в самую горестную минуту его жизни: «...а вы 
лукаво не мудрствуйте; отдайтесь жизни прямо, не рассуждая; не 
беспокойтесь, - прямо  на берег  вынесет  и  на  ноги поставит» (VI, 

 
187
351).    
Именно  сознание  вытеснило  на  время  из  сердца 
Раскольникова  благие  чувства.  Именно  под  воздействием 
сознания созрела его теория, на первый взгляд, убедительная, не 
лишенная логики, но совершенно неприемлемая.  
Излагая  свою  философию,  Раскольников  в  глубине  души 
надеется  услышать  в  ответ  слова  понимания.  Притом  слова 
понимания  ему  нужны  не  для  того,  чтобы  избежать  наказания,  а 
для успокоения пробудившейся совести.  
Гегель  в  труде  «Дух  христианства  и  его  судьба», 
рассматривая душевное состояние преступника, утверждает, что 
«перенесенное  наказание  не  заставляет  замолчать  голос 
совести», «угнетенность  и  боль,  причиняемые  угрызениями 
совести,  могут  заставить  его  поступить  нечестно,  попытаться 
убежать от себя и тем самым от закона и справедливости», «он 
сам, правда, не отрицает своей вины, но высказывает нечестивое 
желание, чтобы милосердие не признало ее, и находит утешение 
в  той  мысли,  в  том  неправильном  представлении,  которое,  по 
его мнению, могло бы сложиться о нем у другого существа»
6
.  
Да, велика сила «нечестивого желания» оправдать себя, и 
все же «голос совести» заставляет Раскольникова почувствовать 
«прилив какого-то нового  испуга. Мысль о  том, что Порфирий 
считает его за невинного, начала вдруг пугать его» (VI, 345).  
И 
Раскольников, 
отбросив 
казуистику, 
именно 
отверженной  Соне  признается  в  содеянном  преступлении. 
Признается так, как самому себе не мог признаться: без былого 
самообмана.  Совесть  освободилась  от  страшного  груза  лжи, 
лицемерия… 
На  весах  жизни  установилось  равновесие:  герой 
Достоевского  пришел  к  состраданию  через  муки  и  страдание;  к 
«великой грусти», любви и жизни – через злобу и враждебность; к 
раскаянию – через  преступление.  Иначе  мир  не  может  прийти  к 
гармонии.  
Но  пока  что  в  повседневной  жизни  жестокость  стала 
обычным явлением, тут уже не до пробудившейся совести.  
В  ранней  юности,  в 1837 году,  по  пути  в  Петербург  (отец 
                                                           
6
 Гегель Г. В. Ф. Философия религии. Т. 1. М., “Мысль”, 1976, с. 122.  

 
188
писателя  вез  сыновей  на  учебу)  Достоевский  стал  очевидцем 
неимоверной  жестокости:  на  одной  из  станций  он  увидел,  как 
фельдъегерь  наносил  со  всего  размаха  удары  в  спину  ямщика, 
который в свою очередь, не оборачиваясь, вовсю хлестал лошадей. 
Через 40 лет  в  «Записях  к  «Дневнику  писателя  за 1876 год»  из 
рабочих  тетрадей 1875-1877 гг. » писатель  неоднократно 
вспоминает этот эпизод. Так, в небольшой записи писатель дважды 
напоминает,  что  увиденное – не  просто  «картинка  из 
воспоминаний, а символ, символ…» (XXIV, 122).  
Воистину  этот  эпизод  с  фельдъегерем  стал  знаковым 
явлением в творчестве писателя. Вспомним сон Раскольникова: 
в огромную телегу «впряжена была маленькая, тощая, саврасая 
крестьянская клячонка» (IV, 46), и ее, надорвавшуюся, безбожно 
стегает пьяный Миколка.  
Или  же:  Катерина  Ивановна  перед  смертью  с  надрывом 
выговаривает: «…Уездили клячу!. . Надорвала-а-сь!» (VI, 334).  
Быть  может,  еще  задолго  до  ознакомления  с  музой 
Некрасова  в  сознании  юного  Достоевского  загнанная  кляча 
олицетворяла  бессмысленный  произвол  и  жестокость,  безмерное 
людское  горе  и  народное  долготерпение…  Напомним,  что  стихи 
Некрасова «О погоде» (именно в них прозвучали строки: ««Ну!» – 
погонщик полено схватил (Показалось кнута ему мало) – И уж бил 
ее,  бил  ее,  бил!. . И  по  плачущим,  кротким  глазам!»
7
)  впервые 
были опубликованы в 1859 году.  
В  рукописной  редакции  «Преступления  и  наказания»  есть 
запись: 
Бульвар. Девочка.  
Мое первое личное оскорбление, лошадь, фельдъегерь.  
Изнасилованное дитя.  
И для чего живет эта вчерашняя старуха? 
Математика.  
Неужели несправедлива моя мысль.  
Пришел домой: письмо от матери. Вышел из себя. С хозяйкой за 
суп (VII, 138).  
                                                           
7
  Некрасов  Н.  А.  Полн.  собр.  соч.  и  писем  в 15-и  томах.  Т. 2. Л., 
“Наука”, 1981,  с. 179-180.  

 
189
В  этих  нескольких  предложениях  писатель  сумел 
наметить  все  те  пункты,  пройдя  через  которые,  Раскольников 
задумывается: «Неужели  несправедлива  моя  мысль».  Пока  это 
не вопрос и не сомнение, а озарение оскорбленного чувства, по 
крайней  мере,  ему  могло  показаться  озарением,  ибо  затем 
Достоевский  добавляет: «Вот  как  это  случилось.  Услышал 
разговор Лизаветы. Тогда я спросил себя в ужасе: «Да неужели 
это не праздная идея, а настоящая была у меня в голове?» (VII, 
138).  
Безжалостная  несправедливость…  Одна,  другая…  Она  не 
просто окружает Раскольникова, несправедливость подступает, не 
дает  дышать,  преследует  во  сне,  принимая  обличье  пьяного 
Миколки,  бессмысленно  секущего  клячонку  по  глазам.  Именно 
бессмысленность  жестокости  людской  более  всего  и  терзала 
самого  Достоевского.  В  то  далекое  время  по  пути  в  Петербург 
выходка  фельдъегеря  поразила  будущего  писателя  не  только 
жестокостью,  но,  может  быть,  даже  в  большей  степени,  своей 
пьяной бессмысленностью.  
В  немалой  степени  нигилизм  Раскольникова  зиждется  на 
окружавшей  его  жестокости  и  несправедливости.  Именно  под 
влиянием  жестокости  порою  даже  святые  истины  могут 
восприниматься 
Раскольниковым 
как 
условность 
или 
предрассудок.  
Основные события в романе происходят в течение 9 дней; у 
читателя  может  сложиться  впечатление,  что  через  день-два 
болезнь  Раскольникова  пройдет  и  он  забудет  о  своей 
человеконенавистнической  теории  и  решении  убить  старуху.  Но 
события  развиваются  с  такой  стремительностью,  что  герой  не 
может опомниться и выйти из этого заколдованного круга.  
Раскольников  один  из  представителей  молодого  поколения 
1860-х  годов,  однако  нравственные  проблемы,  затронутые  в 
романе,  теснейшим  образом  связаны  не  только  с  указанной 
эпохой;  вопросы  эти,  являясь  извечными,  всегда  волновали  и 
будут волновать еще не одно поколение.  
Сама фамилия главного героя заставляет читателя заглянуть 
в  историческое  прошлое,  в  годы  русского  раскола.  Как  известно 
Достоевский проявлял особый интерес к указанной проблеме.  
В  статье  «Два  лагеря  теоретиков. (По  поводу  "Дня"  и  кой-

 
190
чего  другого)»,  написанной  в 1862 году,  Достоевский  считает 
раскол  попыткой  народа  «выйти  на  свежий  воздух» (ХХ, 14). 
Писатель спрашивает: «...на что указывает нам русский раскол?. . 
Замечательно,  что  ни  славянофилы,  ни  западники  не  могут  как 
должно  оценить  такого  крупного  явления  в  нашей  исторической 
жизни...Славянофилы...не могут с сочувствием отнестись к народу, 
изменившему  православию...Западники,  судя  об  исторических 
явлениях  русской  жизни  по  немецким  и  французским  книжкам, 
видят в расколе только одно русское самодурство...Они не поняли 
в  этом  странном  отрицании  страстного  стремления  к  истине, 
глубокого недовольства действительностию» (ХХ, 20 - 21).  
Еще  в 1861 году  Достоевский  выступил  во  «Времени»  с 
целой серией статей, в которых вступил в открытую полемику с 
«Русским вестником», «Отечественными записками» и другими 
периодическими  изданиями.  Круг  вопросов,  затронутых  в  этих 
статьях, весьма разнообразен: о  своей  вере  в слияние сословий 
на  Руси,  о  народном  образовании,  о  книгах,  изданных  для 
народа, о русской литературе и т. д.  
Следует  особо  отметить  статью  писателя  «По  поводу 
элегической  заметки  «Русского  вестника»»,  напечатанную  в 
десятом  номере  «Времени»  за  вышеуказанный  год.  Статья 
направлена  против  Каткова,  выступившего  в  своем  журнале  с 
резкой 
критикой 
в 
адрес 
Чернышевского 
и 
других 
«прогрессистов» и, конечно же, Достоевского.  
Статья  эта  примечательна  тем,  что  Достоевскому  (при  его 
отрицательном отношении к западным революционным веяниям и 
учениям)  никогда  не  изменяло  чувство  справедливости:  писатель 
отмечает,  насколько  примитивен  и  ретрограден  Катков,  который 
готов  любого,  не  вписавшегося  в  ранжир,  назвать  «крикуном»  и 
«свистуном».  
Статья написана на одном дыхании: укор сменяется едким 
сарказмом,  укор,  но  не  назидание,  затем – целый  ряд 
риторических 
вопросов, 
которые 
лишают 
оппонента 
возможности  что-либо  выдвинуть  в  противовес: «Очень  может 
быть,  что  усилия  этих  прогрессистов  не  отвечают  жизни;  но 
неужели ж не жизнь, не стремление жить и формулировать эти 
стремления  управляют  их  действиями,  а  одно  тупое, 
бессовестное  желание  прослыть  прогрессистами,  как  уверяете 

 
191
вы?  Неужели  ж  все  они  только  манкены,  а  не  живые  люди? 
Неужели же все те, которые в последнее время порывались хоть 
что-нибудь  высказать,  хоть  что-нибудь  формулировать, – одни 
бездушные, выпускные куклы, которых двигали бездушные, ме-
ханические  пружинки,  а  не  действительная  жажда  познания  и 
истины? И все, все такие? Неужели ж вы только один и есть на 
всей  Руси,  вы,  профессорствующий  «Русский  вестник», 
которому  так  легко  на  все  плюнуть  и  все  раздавить  ногой?  Да 
уж не вы ли один и остались для спасения нашего? Так скорее, 
скорее спасaйте нас! «Иван Алeксандрович! ступайте управлять 
департаментом!» (XIX, 175).  
Да,  Достоевский  сам  неоднократно  выступал  против 
нигилизма нового поколения, пытающегося без оглядки расшатать 
устои  общества,  выступал  также  против  ряда  высказываний  и 
статей революционных демократов, но никогда не пытался огуль-
но  изобличить  кого-либо  в  несостоятельности  приводимых  им 
идей и доводов.  
Именно  чувство  справедливости, o котором  говорилось 
выше, и вечный поиск истины помогли Достоевскому увидеть и 
распознать все рациональное, что было во взглядах «алчущих» 
новизны 
«прогрессистов». 
Толерантность 
Достоевского-
мыслителя  и  Достоевского-человека  порою  становится 
беспредельной,  в  интонации  писателя  даже  исчезают  нотки 
снисхождения,  они  вытесняются  верой  писателя  в  высокое 
предназначение большей части передовых идей.  
Приведем  еще  несколько  строк  из  статьи  «По  поводу 
элегической заметки «Русского вестника»», которые проливают 
свет на Великую Правду автора «Преступления и наказания» и 
«Бесов»: 
«Праздный,  но  беспокойный,  пытливый  ум,  без 
действительности,  естественно,  должен  отклониться  от 
нормального пути и увлекаться теоретическими бреднями. Чем 
бы осмыслить это явление, чем бы проникнуть в него (как было 
и начали вы), вы кончили тем, что этих же несчастных, этих же 
алчущих и жаждущих назвали чуть не подлецами и даже отняли 
у  них  всякое  право  жизни,  признав  их  одними  пустыми 
фарсерами и даже отказав им в человеческих чувствах. Да разве 
ошибающийся человек непременно подлец? Да иногда, именно, 

 
192
чем  уродливее  проявляется  жизнь,  чем  судорожнее,  чем 
безобразнее,  чем  неустаннее  это  проявление,  тем  больше, 
значит, жизнь хочет заявить себя, во что бы то ни стало, – а вы 
говорите,  что  и  жизни-то  нет.  Тут  тоска,  страдание,  да  вам-то 
что  за  дело!  Все  это  не  соответствует  вашей  тайной  идейке, 
следственно,  нечего  и  признавать  в  этом  ни  тоски,  ни  жажды 
жизни. Всё мыльные пузыри!» (XIX, 175-176).  
 
Как  и  в  герое  «Записок  из  подполья» (1864), в 
Раскольникове так же уживаются два человека: отчужденность, 
амбициозность  и  нежалание  быть  человеком  второго  сорта, 
человеком обыкновенным, озлобленность на весь мир – все эти 
черты  сочетались  в  нем  с  благородством,  добротой  и  умением 
сострадать.  
 
Наиболее  верную  характеристику  Раскольникова  дает 
Разумихин, 
который 
пытаясь 
успокоить 
Пульхерию 
Александровну,  говорит: «...в  три  года  вашей  разлуки  много 
воды ушло. Да и что вам сказать? Полтора года я Родиона знаю: 
угрюм,  мрачен,  надменен  и  горд;  в  последнее  время  (а  может, 
гораздо прежде) мнителен и ипохондрик. Великодушен и добр. 
Чувств  своих  не  любит  высказывать  и  скорей  жестокость 
сделает, чем словами выскажет сердце. Иногда, впрочем, вовсе 
не  ипохондрик,  а  просто  холоден  и  бесчувствен  до 
бесчеловечия,  право,  точно  в  нем  два  противоположные 
характера 
поочередно 
сменяются. 
Ужасно 
иногда 
неразговорчив! Всё ему некогда, всё ему мешают, а сам лежит, 
ничего не делает. Не насмешлив, и не потому, чтоб остроты не 
хватало, а точно времени у него на такие пустяки не хватает. Не 
дослушивает, что говорят. Никогда не интересуется тем, чем все 
в  данную  минуту  интересуются.  Ужасно  высоко  себя  ценит  и, 
кажется,  не  без  некоторого  права  на  то.  Ну,  что  еще?. . Мне 
кажется,  ваш  приезд  будет  иметь  на  него  спасительнейшее 
влияние» (VI, 165).  
Когда  в  «Русском  вестнике»  публиковалась  третья  часть 
«Преступления  и  наказания»,  Каракозовым  было  совершено 
покушение  на  Александра II (4 апреля 1866 г. ), а  работа  над 
второй  половиной  романа  по  времени  совпала  с  судебным 
процессом и вынесением Каракозову смертного приговора (июнь – 
август 1866 г. ). За  покушением  на  Александра II последовало 

 
193
ожесточение  правительственной  реакции,  начались  массовые 
аресты, были закрыты «Современник» и «Русское слово».  
Все  это  не  могло  не  повлиять  на  продолжении  работы  над 
«Преступлением  и  наказанием»,  тем  более,  что  писатель 
воспринял выстрел в царя как анархо-индивидуалистический бунт 
личности, озлобленной на весь мир. Трагизм исхода покушения на 
царя  и  убийства  ростовщицы  чем-то  сближает  Каракозова  и 
Раскольникова. . По  крайней  мере,  описывая  переживания 
Раскольникова  после  совершения  преступления,  Достоевский, 
должно быть, не обошел вниманием ни покушение на царя, ни суд 
над  Каракозовым,  ни  вынесение  ему  смертного  приговора.  В 
целом  в  романе  «Преступление  и  наказание»  Достоевский 
подвергает серьезному анализу мотивы преступлений и проблему 
«среды», ибо с развитием капитализма в России резко увеличилось 
число тяжких правонарушений.  
Разумеется, Достоевский, в отличие от социалистов, глубже 
понимал всю противоречивость пореформенной действительности. 
Иным было и его отношение к преступлениям: не всегда писатель 
отводил  в  преступлении  социальной  стороне  главенствующую 
роль.  Бесовская  теория,  толкнувшая  Раскольникова  на 
преступление,  зиждется  на  его  непомерной  гордости  и 
амбициозности.  Не  будучи  ни  Кеплером,  ни  Ньютоном,  он 
пытается  говорить  от  имени  великих,  то  есть  особенных  людей, 
готов  оправдать  любое  деяние,  устраняющее  препятствия, 
возникшие на их пути:  
«По-моему,  если  бы  Кеплеровы  и  Ньютоновы  открытия 
вследствие  каких-нибудь  комбинаций  никоим  образом  не  могли 
бы  стать  известными  людям  иначе  как  с  пожертвованием  жизни 
одного,  десяти,  ста  и  так  далее  человек,  мешавших  бы  этому 
открытию  или  ставших  бы  на  пути  как  препятствие,  то  Ньютон 
имел бы право, и даже был бы обязан...устранить этих десять или 
сто  человек,  чтобы  сделать  известными  свои  открытия  всему 
человечеству. Из этого, впрочем, вовсе не следует, чтобы Ньютон 
имел право убивать кого вздумается, встречных и поперечных, или 
воровать каждый день на базаре. Далее, помнится мне, я развиваю 
в  моей  статье,  что  все...ну,  например,  хоть  законодатели  и 
установители  человечества,  начиная  с  древнейших,  продолжая 
Ликургами, Солонами, Магометами, Наполеонами и так далее, все 

 
194
до  единого  были  преступники,  уже  тем  одним,  что,  давая  новый 
закон, тем самым нарушали древний, свято чтимый обществом  и 
от отцов перешедший, и, уж конечно, не останавливались и перед 
кровью,  если  только  кровь  (иногда  совсем  невинная  и  доблестно 
пролитая за древний закон) могла им помочь. Замечательно даже, 
что  б'ольшая  часть  этих  благодетелей  и  установителей 
человечества  были  особенно  страшные  кровопроливцы.  Одним 
словом, я вывожу, что и все, не то что великие, но и чуть-чуть из 
колеи выходящие люди, то есть чуть-чуть даже способные сказать 
что-нибудь  новенькое,  должны,  по  природе  своей,  быть 
непременно преступниками, – более или менее, разумеется. Иначе 
трудно им выйти из колеи, а оставаться в колее они, конечно, не 
могут  согласиться,  опять-таки  по  природе  своей,  а  по-моему,  так 
даже и обязаны не соглашаться» (VI, 199 – 200).  
Обычно, 
ничем 
не 
примечательного 
человека, 
переступившего 
закон, 
терзают 
угрызения 
совести. 
Необыкновенные же люди чуть ли не «все переступают закон...». 
"Преступления  этих  людей",  по  мнению  Раскольникова, 
«относительны и многоразличны; большею частию они требуют, в 
весьма разнообразных заявлениях, разрушения настоящего во имя 
лучшего. Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и 
через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-
моему,  дать  себе  разрешение  перешагнуть  через  кровь, – смотря, 
впрочем, по идее и по размерам ее, – это заметьте» (VI, 200).  
Именно  подобное  оправдание  злодеяний  заставило 
содрогнуться как Порфирия Петровича, так и Разумихина.  
Порфирий  Петрович,  выслушав  эту  тираду,  еще  раз 
убеждается  в  том,  что  Раскольников,  сочиняя  свою  статью  для 
газеты  «Еженедельная  речь»,  себя  так  же  причислял  к  людям 
особого разряда.  
Разумихин  же  выражает  уверенность,  что  «разрешение 
крови по совести, это...страшнее, чем бы официальное разрешение 
кровь проливать, законное...» (VI, 203).  
Задолго  до  Достоевского  Гегель  в  «Философии  права» (в 
разделе  «Добро  и  совесть»),  говоря  о  нравственной  природе 
поступка,  рассматривая  такие  понятия,  как  «преступление», 
«наказание», «совесть», «закон  и  кара»,  затронул  весь  тот 
огромный  пласт  общечеловеческих  проблем,  идей,  переживаний, 

 
195
которые  легли  в  основу  «Преступления  и  наказания».  Смелое 
вторжение  Достоевского  в  глубины  философско-этической 
проблемы  романа  «Преступление  и  наказание»  обладает 
сродством  со  стилем  Гегеля,  который  и  мысли  не  допускает  о 
возможности  построения  своего  благополучия  на  горе  и  слезах 
других,  считая  подобное  воззрение  ничтожным  и  лицемерным. 
Высказывание  Раскольникова,  ставшее  лейтмотивом  романа, «по 
совести…  дать  себе  разрешение  перешагнуть  через  кровь» (VI, 
200), перекликается со словами Гегеля из «Философии права»: «С 
помощью рефлектирования добрых намерений и мотивов каждый 
может  превратить  все,  что  он  делает,  в  нечто  доброе,  а 
посредством  момента  его  убеждения  поступок  становится 
добрым»
8
. Мания властвовать вытеснила из сердца Раскольникова 
муки совести, в нем нет места даже сомнениям. Более того, имея 
определенную цель и не зная каких-либо способов ее достижения, 
он полностью освобождает себя от ответственности за свой выбор, 
отрицая  свободу  воли.  В  подготовительных  материалах 
Раскольников  говорит: «Я  должен  был  это  сделать».  Далее 
Достоевский  после  этой  фразы  отмечает: «Свободы  воли  нет. 
Фатализм». (VII, 81). Таково  мнение  Раскольникова.  Подобное 
оправдание  есть  не  что иное, как  лицемерие.  Это пока  еще  не  та 
изощренная  форма  лицемерия,  о  которой  писал  Гегель: «Теперь 
лицемерие  приняло  более  тонкую  форму,  форму  пробабилизма, 
которая состоит в том, что нарушение пытаются представить перед 
судом собственной совести как нечто доброе»
9
.  
Как  в  труде  Гегеля,  исполненном  волнения  и  тревоги  за 
судьбы  человечества,  так  и  в  романе  Достоевского  делается 
однозначный  вывод:  если  подобное  субъективное  убеждение 
может служить оправданием того или иного преступления, то рано 
или  поздно  исчезнет  логичный  подход  к  оценке  тех  или  иных 
поступков, будь то дурных, будь то благородных.  
 
Писатель  низводит  с  пьедестала  подобные  идеи  в  силу  их 
абсурдности,  а  самое  главное,  их  бесчеловечности  и 
беспощадности.  
По  теории  Раскольникова,  люди  обыкновенные,  или 
                                                           
8
 Гегель Г. В. Ф. Философия права. М., “Мысль”, 1990, с. 191.  
9
 Гегель Г. В. Ф. Философия права. М., “Мысль”, 1990, с. 196.  

 
196
«материал»,  обязаны  жить  в  послушании,  в  том  и  есть  их 
назначение.  
А  юридическое  наказание,  которое  понесет  преступник, 
Раскольникова  и  вовсе  не  интересует:  на  то  имеются  тюрьмы, 
ссылка,  каторга.  Вспомним  поведение  Раскольникова  во  время 
суда:  он  не  толцко  не  пытался  оправдываться, «но  даже  как  бы 
изъявлял желание сам еще более обвинить себя» (VI, 411).  
Каторга – каторгой, но Раскольников допускает и страдание 
для  тех,  в  ком  совесть  заговорила.  Теперь  уже  Раскольников 
предстает перед читателем как человек возвышенный, способный 
на  великую  грусть: "Страдание  и  боль  всегда  обязательны  для 
широкого  сознания  и  глубокого  сердца.  Истинно  великие  люди, 
мне  кажется,  должны  ощущать  на  свете  великую  грусть", – 
прибавил он вдруг задумчиво, даже не в тон разговора» (VI, 203).  
О грусти Раскольников заговорил впервые после знакомства 
с  Поленькой  и  Соней («одно  существо...с  огненным  пером...»). 
Одно  лишь  обещание  Полечки  помолиться  о  нем,  помянуть  в 
молитвах ««и  раба  Родиона»»  будто  на  миг  смывает  с  души 
Раскольникова  всю  грязь  и  злобу («если  б  я  и  убил  кого-нибудь, 
тоже бы...»): 
-  Голова  немного  кружится,  только  не  в  том  дело, а  в  том, 
что мне так грустно, так грустно! точно женщине… право!. . (VI, 
150) 
Следует отметить, что Раскольников ничуть не сомневался в 
своей  теории:  доказательством  тому,  как  ему  кажется,  является 
весь ход истории. Он уверен и в другом: «Кто на большее может 
плюнуть,  тот  у  них  и  законодатель,  а  кто  больше  всех  может 
посметь, тот и всех правее!» (VI, 321).  
А  испытывал  он  себя,  хотя  все  ему  было  ясно  еще  до 
убийства: «Уж  если  я  столько  дней  промучился:  пошел  ли  бы 
Наполеон  или  нет? – так  ведь  уж  ясно  чувствовал,  что  я  не 
Наполеон...» (VI, 321).  
Весьма  непросто  складываются  в  романе  отношения 
Раскольникова с другими персонажами.  
Так,  Раскольников  не  приемлет  взглядов  даже  духовных 
двойнiков - Лужина  и  Свидригайлова.  Ему  чужда  расчетливость 
лужинского  принципа  вседозволенности;  самовлюбленный 
крючкотвор  Лужин,  совершивший  подлый  поступок,  не 

 
197
испытывает  каких-либо  угрызений  совести,  ни  в  чем  не 
сомневается: он всегда прав в своих расчетах.  
Человек  у  Достоевского  неотвратимо  обращается  к  Богу. 
Обратится ли к Богу Лужин, который "более всего на свете любил 
и ценил. . ., добытые трудом и всякими средствами, свои деньги: 
они равняли его со всем, что было выше его. "? (VI, 234).  
Однако,  и  это  простительно  человеку,  пробившемуся  "из 
ничтожества",  но  он  вдобавок  мечтает  и  о  власти..."Королем 
иудейским" Лужин пока что не мыслит стать: фантазии подобной 
лишен.  Но  властвовать  над  будущей  супругой,  девушкой 
"благонравной...благородной",  стало  пределом  его  мечтаний; "и 
такое-то существо будет рабски благодарно ему всю жизнь за его 
подвиг  и  благоговейно  уничтожится  перед  ним,  а  он-то  будет 
безгранично и всецело владычествовать!. . " (VI, 235).  
Раскольников  и  Свидригайлов,  по  меткому  замечанию 
второго, «одного  поля  ягоды»,  но  с  каким  отвращением 
выслушивает 
Раскольников 
циничные 
рассуждения 
Свидригайлова. «Холодом  охватило»  Раскольникова  при 
замечании  Свидригайлова  о  вечности: «закоптелая»  баня  с 
пауками по углам, «и вот и вся вечность» (VI, 221).  
Соню  Мармеладову  принято  считать  нравственным 
антиподом  Раскольникова,  тем  не  менее  только  рядом  с  ней 
Раскольников чувствует хоть какое-то облегчение, в Соне видит он 
родственную душу, хотя и находится она на недосягаемой высоте: 
после грехопaдения продолжает жить в Христовой вере.  
Бог  стал  тяжким  бременем  для  Ивана  Карамазова, 
Свидригайлова, Федора Павловича, но Бог – Спаситель для Сони, 
Раскольникова и того же Мармеладова.  
 - Что ж бы я без бога-то была? – вопрос Сони обращен не 
только к Раскольникову, а ко всему человечеству.  
Соня  уверена,  что  если  Раскольников  поклонится  им  же 
оскверненной  земле  и  "всему  свету",  то  "бог  опять"  ему  "жизни 
пошлет" (VI, 322).  
А Мармеладов не сомневается, что бог приемлет всех и даже 
тех, кто "сам не считал себя достойным сего..." (VI, 21). Мечтая о 
всепрощении  Бога,  Мармеладов  тем  самым  пытается  заглушить 
голос совести.  
Бросив  родных,  отрезав  себя  ножницами  от  всего  мира, 

 
198
Раскольников  благодаря  «вечной»  Соне  возвращается  к  людям, 
пытается снова обрести в душе своей Бога.  
В  финале  романа  Раскольников  машинально  берет 
Евангелие,  и  удивительная  «мысль  промелькнула  в  нем: «Разве 
могут  ее  убеждения  не  быть  теперь  и  моими  убеждениями?  Ее 
чувства, ее стремления, по крайней мере…»» (VI, 422) 
При всей внешней простоте характер следователя Порфирия 
Петровича отличается особой яркостью и сложностью. Именно он 
первым догадывается о преступлении Раскольнокова, он и уверяет 
Раскольникова в том, что надо найти в себе силы жить.  
Так, Порфирий Петрович говорит Раскольникову: "...А вы 
– другая статья: вам бог жизнь приготовил… Станьте солнцем, 
вас все и увидят. Солнцу прежде всего надо быть солнцем… 
Я  даже  вот  уверен,  что  вы  «страданье  надумаетесь 
принять»;  мне-то  на  слово  теперь  не  верите,  а  сами  на  том 
остановитесь.  Потому  страданье,  Родион  Романыч,  великая 
вещь; вы не глядите на то, что я отолстел, нужды нет, зато знаю; 
не смейтесь над этим, в страдании есть идея" (VI, 352).  
 «Идиот» (1867 – январь 1869 г. ) 
В  своем  новом  романе  Достоевский  решил  создать  образ 
«положительно прекрасного человека». Еще в 1863 году в «Зимних 
заметках о летних впечатлениях» писатель отмечал: 
«Поймите  меня:  самовольное,  совершенно  сознательное  и 
никем  не  принужденное  самопожертвование  всего  себя  в  пользу 
всех  есть,  по-моему,  признак  высочайшего  развития  личности, 
высочайшего  ее  могущества,  высочайшего  самообладания, 
высочайшей  свободы  собственной  воли.  Добровольно  положить 
свой  живот  за  всех,  пойти  за  всех  на  крест,  на  костер,  можно 
только  сделать  при  самом  сильном  развитии  личности.  Сильно 
развитая  личность,  вполне  уверенная  в  своем  праве  быть 
личностью,  уже  не  имеющая  за  себя  никакого  страха,  ничего  не 
может и сделать другого из своей личности, то есть никакого более 
употребления,  как  отдать  ее  всю  всем,  чтоб  и  другие  все  были 
точно  такими  же  самоправными  и  счастливыми  личностями» (V, 
79).  
Изучая  подготовительные  материалы  к  произведениям 
Достоевского  и  дневники  писателя,  приходишь  в  изумление  от 
множества  фактов,  которые  использует  писатель  при  создании 

 
199
своих  персонажей.  Зачастую  трудно  по  ним  представить,  каким 
станет  в  окончательном  варианте  главный  герой.  Так,  князь 
Мышкин  в  подготовительных  материалах  предстает  интриганом, 
не умеющим обуздать гордыню, властвующим над окружающими, 
но вместе с тем «тоскующий, себя презирающий (IX, 171). За день 
до  этой  записи, 29 октября 1867г.,  Достоевский  в  главе 
«Психологические  пункты  и  разделы  романа»  отмечает: «Финал 
великой души. Любовь – 3 фазиса: мщение и самолюбие, страсть, 
высшая любовь – очищается человек. (IX, 168).  
Мимолетно  брошенная  фраза  «великая  душа» (одна  из 
многих  характеристик)  подводит  нас  к  мысли,  что  писатель 
уготовил князю жизнь возвышенную.  
Повествование  начинается  очень  просто:  в  одном  купе 
оказались  «друг  против  друга»  незнакомые  люди – завязался 
незамысловатый  разговор.  Достоевский  посадил  главных 
персонажей  друг  против  друга,  вернее,  их  «случай  посадил»: 
«черноволосый, с серыми  мaленькими, но огненными глазами» и 
белокурый  «молодой  человек»  с  большими  и  пристальными 
глазами (VIII, 5-6).  
Читатель,  привыкший  к  приему  антитезы,  удивлен,  как 
быстро сошлись столь разные люди да еще успели полюбить друг 
друга.  Рогожин...Одержим  страстью,  до  горячки, «до  страдания», 
до  исступления...Мышкин...Тоскующий,  когда-то  мечтающий  о 
Неаполе,  сменивший  мечту  на  смирение,  преисполненный 
сострадания. Рогожин с выражением купеческого самодовольства 
на  лице,  Мышкин – человек  без  «внешнего  самолюбия»,  как 
выразился  Э.  Ренан  об  Иисусе  Христе  (В  подготовительных 
материалах  к  роману  писатель  трижды  Мышкина  называет 
«Князем Христом»).  
Мышкин  при  всей  словоохотливости  в  самом  начале 
удивляет  сдержанностью  в  оценках,  хотя  все  ему  внове.  В  день 
своего  приезда  в  Петербург  князь  знакомится  с  целой  плеядой 
таких же, как Рогожин, людей, к которым можно с полным правом 
отнести слова  Федора  Павловича  Карамазова, сказанные  о себе  в 
пьяном угаре, «за коньячком»: «затмение как никогда» (XIV, 127).  
И  «случай»  столкнул  с  ними  князя,  в  котором  тонкость 
чувств и благородство в равной мере сочетаются с самоотречением 
и полным нежеланием противопоставлять свое «я» кому бы то ни 

 
200
стало.  
Достоевский  расширяет  во  много  раз  идейно-смысловую 
нагрузку  образа  князя.  Да,  роман  «Идиот»  корнями  уходит  в 
прошлое  и  в  чужие  земли,  но  главный  герой  стал  явлением 
исконно русским. Русские же люди  новой эпохи окружают князя 
Мышкина,  в  которых  зачастую  лучшие  черты  характера 
подавляются  гордыней  и  стремлением  самоутвердиться  любой 
ценой. Все опять-таки подвергается расчету, опошляется все, даже 
таинство  соединения  двух  судеб.  Так,  для  одного  из  главных 
героев романа, Гани Иволгина, брак должен был стать еще одним 
шагом  к  вожделенной  цели – к  самоутверждению.  Он  более  чем 
уверен, что Настасья Филипповна выйдет за него замуж, вдобавок 
ему еще и достанутся семьдесят пять тысяч.  
Ганя  Иволгин  в  свое  оправдание  заявляет  князю 
Мышкину,  что  честные  люди  перевелись,  что  «честнее» 
ростовщика  Птицына  никого  и  нет.  Он  с  восторгом  говорит  о 
тех  муках  и  унижениях,  пройдя  через  которые,  Птицын 
сколотил шестьдесят тысяч. Ганя же не хочет начинать с нуля: 
«Вот  эту-то я  всю  гимнастику  и  перескочу  и  прямо  с  капитала 
начну;  чрез  пятнадцать  лет  скажут: «Вот  Иволгин,  король 
иудейский. » (VIII, 105).  
Аристократ Тоцкий, соблазнивший опекаемую им девушку, 
которая  затем  становится  его  содержанкой,  собирается  жениться 
на  другой  девушке,  чистой  и  благовоспитанной,  из  благородного 
семейства. Но Тоцкому, привыкшему к комфорту во всем, хочется 
заодно  и  пристроить  свою  содержанку,  Настасью  Филипповну; 
выдать ее замуж и забыть о ней раз и навсегда. И жених подобран 
(Ганя  Иволгин),  и  приданое  назначено  богатое  (семьдесят  пять 
тысяч),  да  Настасья  Филипповна  не  собирается  становиться 
предметом  торга.  Она  с  отвращением  вспоминает  годы, 
проведенные с Тоцким, крайне неприятен ей и Иволгин, который 
ослеплен приданым и берет ее вопреки желанию матери и сестры. 
Вместе  с  тем  Настасья  Филипповна  наслыхана  и  о  семье 
Иволгиных, в которой царит взаимное отчуждение; это «случайное 
семейство»,  подобие  «семейки»  Федора  Павловича,  описанное 
писателем  через  десять  лет  в  «Братьях  Карамазовых».  Глава 
семейства – потерявший  человеческий  образ  отставной  генерал 
Иволгин спился, безбожно врет и фантазирует.  

 
201
И  в  этом  круговороте  лиц  и  событий  оказался  князь 
Мышкин;  и  весь  трагизм  заключается  в  том,  что  он  не  может 
разрешить  ни  одной  проблемы,  хотя  готов  взвалить  на  себя  все 
заботы окружающих.  
Князь  милует  всех  без  укора  и  порицания.  Да  и  в  целом 
образ  князя  в  этом  отношении  предельно  возвышен.  Весьма 
примечательно  поведение  князя  в  финале  романа  «Идиот»:  оно 
становится как бы символом всепрощения.  
Вдруг  в  мертвой  тишине  князь  почувствовал,  что  «все 
говорит не о том, о чем надо ему говорить, и делает  все не то, 
что бы надо делать…» 
И «князь протягивал к нему тогда свою дрожащую руку и 
тихо  дотрогивался  до  его  головы,  до  его  волос,  гладил  их  и 
гладил  его  щеки … больше  он  ничего  не  мог  сделать!» (VIII, 
506).  
В этом поведении князя выражено все: отчаяние, бессилие, 
невосполнимая  потеря.  Во  всем  мире  двое  страдальцев…  и 
бездыханное  тело  любимой  женщины.  Никого  на  свете  не 
осталось  у  князя…  Остался  лишь  Рогожин  со  своей  бедой:  он 
больше всех нуждается в сострадании, любви и жалости. Трагизм 
финальной сцены усиливается восклицанием: «больше он ничего 
не мог сделать!» Рогожин обрек себя на муки и страдания, а душу 
свою – на гибель. Князь «в бессилии и в отчаянии»: не знает, как 
утешить грешную душу Рогожина.  
В  "Записной  тетради  за 1876 – 1877 гг. " Достоевский 
отмечает: "Кто  из  критики  знает  конец  "Идиота" – сцену  такой 
силы,  которая  не  повторялась  в  литературе.  Ну,  а  публика  ее 
знает..." (XXIV, 301).  
С  гибелью  героини  напряжение  спало,  осталась  одна 
безбрежная  горечь…  и  слезы  жалости.  Князь  «прижался  своим 
лицом к бледному и неподвижному лицу Рогожина; слезы текли из 
его глаз на щеки Рогожина…» (VIII, 507).  
Именно слезы становятся символом примирения со своей 
судьбой.  Вспомним  заключительную  сцену  «Преступления  и 
наказания»: «Они  хотели  было  говорить,  но  не  могли.  Слезы 
стояли в их глазах… Они положили ждать и терпеть» (VI, 421).  
Быть  может,  в  окружении  князя  ничего  не  изменилось, 
никому не сумел он помочь, но каждый, хоть чуточку знавший его, 
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16




©emirb.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет