Ереванский государственный



жүктеу 2.87 Kb.
Pdf просмотр
бет8/16
Дата08.09.2017
өлшемі2.87 Kb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   16
ГЛАВА ШЕСТАЯ 
 
 
 
Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ  
1821 – 1881 
 
 
Ф. М. Достоевский родился 30 октября (11 ноября) 1821 г. 
в  Москве.  Отец  будущего  писателя,  Михаил  Андреевич,  был 
лекарем  Мариинской  больницы  для  бедных.  Он  проявлял 
высокую  требовательность  как  к  себе,  так  и  к  окружающим, 
неоднократно  отмечалось  его  усердие  и  исполнительность  на 
указанной работе. В 1839 году Михаил Андреевич стал жертвой 
крестьянского  своеволия:  в  считанные  минуты  он  был  убит 
своими же крестьянами. Вот воистину бунт, «бессмысленный и 
беспощадный»,  как  пророчески  выразился  Пушкин  в 
«Капитанской дочке». А началось с самого малого: в пылу гнева 
он  раскричался  на  крестьян  (правда,  он  отличался  тяжелым 
нравом  и  ругать  мог  своих  подневольных  и  без  каких-либо 
оснований).  
 
Мать,  Мария  Федоровна,  происходила  из  купеческого 
сословия,  была  весьма  религиозной  женщиной,  умерла  она  в 
1837 году.  
 
Дети  в  семье  Достоевских  получали  хорошее  начальное 
образование. Несмотря на скудный заработок отца и ничтожные 

 
163
доходы от крохотного имения, Федор Михайлович Достоевский 
учился в престижных частных пансионах Москвы.  
 
С 1838 по 1843 год  Достоевский  вместе  со  старшим 
братом  учился  в  Петербургском  военно-инженерном  училище. 
В  молодые  годы  Достоевский  терпел  крайнюю  нужду,  следует 
отметить,  что  в  бедности  и  лишениях  прошла  и  вся  остальная 
жизнь великого провидца.  
 
По  окончании  училища  его  зачислили  на  службу  в 
инженерный  департамент,  но  через  год  он  вышел  в  отставку, 
чтобы заняться только литературной деятельностью.  
 
В  детские  и  юношеские  годы  Достоевский  до 
самозабвения  читал  произведения  русской  и  мировой 
литературы, с особым благоговением изучал Библию.  
 
Творчество  Грибоедова,  Лермонтова,  Гоголя,  Шекспира, 
Мольера,  Бальзака  стало  для  Достоевского  мерилом 
художественности,  Пушкин  же  был  и  оставался  идеалом  во 
всем.  Свое  преклонение  перед  гением  Пушкина  Достоевский 
выразил  за  несколько  месяцев  до  смерти  в  пушкинской  речи, 
произнесенной  на  открытии  памятника  поэту  в Москве  в  июне 
1880 года: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, 
единственное  явление  русского  духа», – сказал  Гоголь. 
Прибавлю  от  себя:  и  пророческое.  Да,  в  появлении  его 
заключается  для  всех  нас,  русских,  нечто  бесспорно 
пророческое»
1
.  
 
Сразу  же  по  окончании  училища  Достоевский  начал 
писать  и  переводить;  в 1844 году  он  опубликовал  перевод 
романа Бальзака «Евгения Гранде» (это был первый перевод на 
русский  язык),  а  в 1846 году  в  «Петербургском  сборнике» 
Некрасова  была  напечатана  повесть  «Бедные  люди».  К 25-
летнему писателю пришла литературная слава, его имя ставили 
в  один  ряд  с  писателями  гоголевского  направления – 
натуральной школы.  
                                                           
1
  Достоевский  Ф.  М.  Полн.  собр.  соч.  в 30-ти  томах.  Т. XXVI. Л. . 
«Наука», 1972 – 1990, с. 136. В  дальнейшем  ссылки  на  это  издание 
будут  приводиться  в  тексте  статьи  с  обозначением  тома  римской 
цифрой, а страницы – арабской .  
 

 
164
 
Работа  над  повестью  была  начата  зимой 1844 года  и 
продолжалась  до  начала  мая 1845 года.  Первым  с  повестью 
ознакомился  Д.  В.  Григорович,  который  и  передал  рукопись 
«Бедных  людей»  Некрасову.  Всю  ночь  Григорович  и  Некрасов 
сидели над рукописью. Закончив чтение, они приехали в 4 часа 
утра к Достоевскому, чтобы выразить свой восторг и сообщить 
о  готовности  Некрасова  включить  повесть  в  альманах.  Через 
день  Некрасов  передал  рукопись  Белинскому,  сказав  при  этом: 
«Новый Гоголь явился!» Подобное заявление вызвало у критика 
недоверие,  которое,  как  известно,  вскоре  рассеялось.  При 
первом  же  свидании  с  Достоевским  Белинский  «заговорил 
пламенно, с горящими глазами: "...Да ведь этот ваш несчастный 
чиновник – ведь он до того заслужился и до того довел себя уже 
сам,  что  даже  и  несчастным-то  себя  не  смеет  почесть  от 
приниженности  и  почти  за  вольнодумство  считает  малейшую 
жалобу, даже права на несчастье за собой не смеет признать, и, 
когда добрый человек, его генерал, дает ему эти сто рублей, – он 
раздроблен,  уничтожен  от  изумления,  что  такого  как  он  мог 
пожалеть " их превосходительство", не его превосходительство, 
а «их превосходительство», как он у вас выражается!. .  
 
Вам  правда  открыта  и  возвещена  как  художнику, 
досталась  как  дар,  цените  же  ваш  дар  и  оставайтесь  верным  и 
будете великим писателем!. . » (ХХV, 30 – 31).  
 
Неоднократно  проводилась  параллель  между  героем 
«Бедных  людей»  Макаром  Алексеевичем  Девушкиным  и 
гоголевским 
Акакием 
Акакиевичем 
Башмачкиным 
из 
«Шинели».  
 
В 1862 году  в  «Предисловии  к  публикации  перевода 
романа  В.  Гюго  «Собор  Парижской  богоматери»  Достоевский 
писал: «Его  мысль  есть  основная  мысль  всего  искусства 
девятнадцатого  столетия...  Это  мысль  христианская  и 
высоконравственная;  формула  ее – восстановление  погибшего 
человека...» (ХХ, 28). Восстановить  погибшего  человека – 
прежде всего восстановить в нем образ человеческий.  
 
И  Башмачкин,  и  Девушкин – парии  общества,  для 
окружающих  ничего  не  значат.  Но  Достоевского  волнует  не 
только социальная сторона проблемы.  

 
165
 
Прочитав «Шинель» Гоголя, в нашей душе пробуждается 
сострадание 
к 
«маленькому 
человеку», 
задавленному 
бесправным положением и нуждой. Вопрошающий вопль души 
Башмачкина: «Оставьте  меня,  зачем  вы  меня  обижаете?» 
вызывает в читателе лишь жалость.  
 
Роман в письмах «Бедные люди» позволил Достоевскому 
расширить  возможности  физиологического  очерка:  на  фоне 
социальной  неустроенности  жизни  даны  психологические 
портреты «униженных» и «оскорбленных». В романе придается 
большое  значение  тому,  что  думают  о  себе  герои – Макар 
Девушкин  и  Варенька  Доброселова.  Перед  нами  не  просто 
обездоленные  члены  общества,  но  вместе  с  тем  это  люди 
глубоко переживающие свое бесправие и ущербность. В одном 
из писем Макар Девушкин пишет: «Я привык, потому что я ко 
всему привыкаю, потому что я смирный человек, потому что я 
маленький человек; но, однако же, за что это все?» (I, 47).  
 
Девушкин требует, чтобы к нему относились с уважением, 
и  поэтому  в  поведении,  манере  изъясняться,  одежде – во  всем 
он  следует  правилам  благородного  тона,  по  крайней  мере  он 
желает  этого.  Он  с  состраданием  относится  к  чужому  горю, 
способен  уважать  людей,  независимо  от  их  социального 
положения.  При  этом  Девушкин – человек  амбициозный,  с 
сознанием собственного достоинства: «амбиция моя мне дороже 
всего». (I, 65).  
 
Вскоре, в 1848 году, вышла не менее талантливая повесть 
«Белые  ночи».  Мечтатель,  главный  герой  сентиментального 
романа  (так  назвал  свою  повесть  Достоевский),  чем  –то 
напоминал  современникам  поэта  А.  Н.  Плещеева.  Следует 
отметить,  что  первые  два  издания  повести  вышли  с 
посвящением  Плещееву.  Сам  Достоевский  в  «Петербургской 
летописи» (1847) и  «Петербургских  сновидениях  в  стихах  и 
прозе» (1861) пишет  о  своих  прекрасных  мечтах  юности: «И 
чего я не перемечтал в моем юношестве, чего не пережил всем 
сердцем,  всей  душою  моей  в  золотых  и  воспаленных  грезах, 
точно от опиума. Не было минут в моей жизни полнее, святее и 
чище.  Я  до  того  замечтался,  что  проглядел  всю  мою 
молодость...». (XIX, 70) В  повести  чувствуется  влияние 

 
166
пушкинских  произведений: «Медного  всадника»  и  «Домика  в 
Коломне».  
 
Мечтатель  Достоевского  одинок,  за  восемь  лет  жизни  в 
Петербурге он не завел «почти ни одного знакомства». (II, 102). 
В  Петербурге  он  чувствует  себя  покинутым,  забытым  всеми, 
чужим;  великолепная  столица  живет  своей  жизнью,  герой – 
мечтой о тихом «своем уголке».  
 
Во  второй  половине 1840-х  гг.  Достоевский  увлекается 
идеями  утопического  социализма,  изучает  труды  французских 
социалистов-утопистов, в частности Ш. Фурье. С марта – апреля 
1847  г.  посещает  собрания («пятницы»)  у  Петрашевского, 
убежденного «фурьериста». К идеям Петрашевского о создании 
человеческого  общества,  свободного  от  власти  денег,  частной 
собственности  и  семейных  обязанностей,  Достоевский 
относился  скептически.  Писатель  был  уверен,  что  в 
социалистическом  обществе  канут  в  Лету  лучшие  черты 
русского  человека:  благородство  помыслов,  пренебрежение  к 
материальным  благам,  служение  ближнему – словом,  качества, 
которые веками прививались народу православной религией. 
2
 
 
Но как бы то ни было, Достоевский продолжает посещать 
«пятницы» у Петрашевского, и на одном из собраний (15 апреля 
1849 г. ) он прочитал запрещенное письмо Белинского к Гоголю, 
в котором дана чрезмерно резкая оценка не только «Выбранным 
местам  из  переписки  с  друзьями»,  но  и  всему  общественно-
политическому  укладу  жизни  России.  Через  несколько  дней 
                                                           
2
  Свою  точку  зрения  Достоевский  впоследствии  развил  в  конспекте 
статьи «Социализм и христианство», написанном в 1864 г. Указанной 
статье следует придать особое значение. Как пишет литературовед Л. 
М. Розенблюм в книге «Творческие дневники Достоевского», конспект 
«представляет  собой  краткое  изложение  системы  взглядов 
Достоевского,  отраженных  во  всем  его  последующем  творчестве 
(Розенблюм  Л.  М.  Творческие  дневники  Достоевского.  М., «Наука», 
1981,  с. 76. ). Писатель  в  статье  «Социализм  и  христианство» 
утверждает,  что  идеал  социалистов  довольно-таки  примитивен;  они 
предлагают  кухонное  решение  проблемы:  отдавая  все  другим, 
добьемся того, что «все страшно будут богаты» (ХХ, 193). Социалист, 
отдавая,  ждет  вознаграждения,  для  христианина  же  идея 
вознаграждения всегда была и остается чуждой.  

 
167
Достоевский  и  другие  посетители  «пятниц»  Петрашевского 
были  арестованы.  Следствие  длилось  восемь  месяцев,  все  это 
время 
писатель 
провел 
в 
Алексеевском 
равелине 
Петропавловской крепости. Достоевский был признан одним из 
главных  виновников  по  данному  делу  и  вместе  с  другими 
петрашевцами приговорен к расстрелу. Смертный приговор был 
заменен каторгой, но об отмене приговора им объявили лишь 22 
декабря 1849 года  на  Семеновском  плацу,  перед  самой 
командой  о  приведении  первой  группы  осужденных  к 
расстрелу.  
 24 
декабря 1849 г.  Достоевского  отправили  на  каторгу  в 
Омский  острог,  а  через 4 года  он  был  зачислен  солдатом  в 
Сибирский  линейный  батальон;  и  лишь  в 1859 году  ему  было 
разрешено переехать в Тверь, а затем – в Петербург.  
 
Ужасы  каторжной  жизни  (бессмысленная  жестокость  как 
со  стороны  острожного  начальства,  так  и – каторжников, 
сквернословие,  пьянство,  поножовщина)  сменились  не  менее 
бессмысленной и беспросветной солдатчиной.  
 
В  письме,  адресованном  брату,  М.  М.  Достоевскому (30 
января – 22 февраля 1854. Омск),  в  котором  впервые  писатель 
сумел  рассказать  о  жизни  на  каторге  «попространнее  и 
повернее» (ХХVIII,  книга I, 166), описывая  страдания, 
выпавшие  на  его  долю,  писатель  восклицает: «Что  сделалось  с 
моей  душой,  с  моими  верованиями,  с  моим  умом  и  сердцем  в 
эти четыре года – не скажу тебе. Долго рассказывать» (ХХVIII, 
книга I, 171).  
 
Писатель  для  поддержания  душевных  сил  часто 
переносился в воспоминания детства – перед ним вставал образ 
Марея,  крестьянина-богоносца;  иначе  на  каторге  под  влиянием 
той мертвечины можно было бы задохнуться.  
 
Был  в  детстве  Достоевского  эпизод,  который  он  пронес 
через  всю  жизнь:  далеко  от  дома,  в  поле,  среди  бела  дня  он 
вдруг  услышал  крик  о  том,  что  волк  бежит.  До  смерти 
напуганный  ребенок  опрометью  бросился  куда  глаза  глядят. 
Быть может, эта минута для него казалась вечностью, отчего и 
происходит  гипертрофия  памяти:  эпизод  запомнился  на  всю 
жизнь, но не страх перенес он через годы, а то, что рядом в поле 
оказался мужик Марей, пахавший землю, который успокоил его, 

 
168
перекрестил запачканными землей пальцами. С годами мифы и 
легенды  обретают  реальные  контуры,  воспринимаются  как 
былое,  порою  становятся  историей  целого  народа.  У 
Достоевского же реальное стало символом: волк – зло, Марей – 
родная  земля.  И  как  метко  отмечает  Д.  С.  Мережковский  в 
статье  «Пророк  русской  революции»: «Это  и  было  истинное 
крещение  Достоевского – не  в  церкви,  а  в  поле,  не  святой 
водою, а святой землею.  
В чем же собственно сила мужика Марея, спасающая от 
«волка», от Зверя-Антихриста? В святой Божьей земле, в сырой 
матери-земле,  которая  там,  на  последней  черте  горизонта, 
соединяется  со  святым  Божьим  небом. «Христианин – 
крестьянин»,  объясняет  сам  Достоевский.  В  этом  последнем 
грядущем,  не  совершившемся,  но  возможном  соединении 
крестьянства  с  христианством,  правды  о  земле  с  правдою  о 
небе,  заключается  религиозная  сила  мужика  Марея»
3

Воспоминание  о  мужике  Марее  не  только  поддерживало 
писателя в годы лишений, но и помогало ему разглядеть среди 
жителей  Мертвого  дома  «характеры  глубокие,  сильные, 
прекрасные,  и  как  весело  было  под  грубой  корой  отыскать 
золото» (XXVIII, книга I, 172, из письма к М. М. Достоевскому 
от 30 января-22 февраля 1854 г. ).  
Пройдут годы, и писатель с гордостью будет говорить о 
том,  что  он  жил  с  каторжниками  и  знает  русский  народ.  Даже 
самое  детальное  изучение  писем, «Дневников», «Записных 
тетрадей»  не  может  нам  дать  полного  представления  о  том,  в 
какой  мере  жизнь  на  каторге  повлияла  на  все  творчество 
писателя.  На  страницы  больших  и  малых  произведений  были 
перенесены эпизоды, образы, порою целые сюжеты, навеянные 
острогом.  А  лексика  острожников  стала  истинной  кладовой 
выразительных средств для многих произведений писателя.  
 
Ко всем страданиям Достоевского на каторге прибавилась 
еще одна: ему запретили читать и писать. Как сообщал он А. Н. 
Майкову 18 января 1856 г.: «В  каторге  я  читал  очень  мало, 
                                                           
3
  Мережковский  Д.  С.  Пророк  русской  революции.  В  сб.  ст. “О 
Достоевском.  Творчество  Достоевского  в  русской  мысли 1881-1931 
годов”. М., “Книга”, 1990, с. 88.  

 
169
решительно  не  было  книг.  Иногда  попадались...Не  могу  Вам 
выразить,  сколько  я  мук  терпел  оттого,  что  не  мог  в  каторге 
писать. А, между прочим, внутренняя работа кипела». (ХХVIII, 
книга I, 209) 
 
Под  рукой  была  лишь  одна  книга – Евангелие,  подарок 
жен декабристов, ее и читал все эти годы писатель. На каторге 
Достоевский  начал  вести  Сибирскую  тетрадь – первую 
записную книжку. Она хранилась у фельдшера госпиталя А. И. 
Иванова. Тетрадь велась тайком от всех, записи в ней короткие 
–  в  одну-две  строчки,  без  какой-либо  писательской  оценки, 
всего-навсего  летопись  горемычной  жизни.  И  тем  не  менее  за 
эти  мучительные  годы  созрело  множество  неосуществленных 
литературных  планов,  хотя  во  все  время  каторги  (как  писал 
Достоевский  Н.  Д.  Фонвизиной  в 1854 году)  он  постоянно 
находился «под конвоем или в толпе людей, и ни одного часу не 
был один» (ХХVIII, книга I, 177).  
 
Но со временем все разрозненные записи и воспоминания 
легли  в  основу  тех  или  иных  событий,  описанных  в  «Записках 
из Мертвого дома» и других произведениях.  
 
Работа  над  «Записками  из  Мертвого  дома» (1860 – 1862) 
полностью  увлекла  Достоевского,  когда  уже  были  написаны 
«Дядюшкин сон» и «Село Степанчиково и его обитатели».  
И  дом  назван  «Мертвым»,  но  и  в  нем  у  каждого  свои 
устремления: от самых низменных до иногда даже возвышенных. 
И  все  же…  чем  жив  человек,  то  есть  каторжник?  В  одной  из 
начальных  глав  «Записок  из  Мертвого  дома» («Первый  месяц») 
Достоевский,  рассказывая  о  своих  первых  впечатлениях  о 
каторге,  говорит  о  «страшном  значении»  денег  в  жизни 
арестанта.  Деньги  могли  довести  арестанта  до  умопомрачения, 
они добывались всеми правдами и неправдами и вмиг пускались 
по  ветру.  Каторжник  мог  прокутить  последнюю  копейку,  ибо  в 
«кутеже  есть  свой  риск, – значит,  все  это  имеет  хоть  какой-
нибудь  призрак  жизни,  хоть  отдаленный  призрак  свободы» (IV, 
66).  Арестант,  бросая  деньги, «как  щепки»,  тем  самым  как  бы 
утверждает  свою  волю,  мнимую  свободу. «Что  же  выше  денег 
для арестанта? Свобода или хоть какая-нибудь мечта о свободе» 
(IV, 66). Вся каторга жила мечтой о свободе, о воле.  
Цензура (барон Медем), ознакомившись с первыми главами 

 
170
«Записок из Мертвого дома», настаивала внести в книгу некоторые 
изменения:  ибо  кое-кому  каторга  может  показаться  не  столь 
ужасной,  какой  она  на  самом  деле  является,  да  и  наказания  за 
тяжкие  преступления  покажутся  не  страшными.  Чего  угодно  мог 
ожидать от цензуры писатель, но не этого. В письме к брату от 9 
октября 1859 года  Достоевский  с  болью  говорит  о  возможности 
запрета  цензурой  издания  книги  и  даже  думает  «Записки  из 
Мертвого  дома» «напечатать  в  журналах  отрывками» (XXVIII, 
книга I, 349). Но цензура серьезно озадачила писателя… 
«Не хлебом единым» – вот один из лейтмотивов «Записок 
из Мертвого дома», и не раз об этом сказано как в этом, так и во 
всех других произведениях Достоевского. Кстати, о хлебе… Да, 
арестант  не  голодает,  ест  «чистый»  хлеб,  да  разве  счастье  в 
этом…  В  неволе  все  стало  невмоготу.  Так,  писатель  говорит  о 
ненависти,  с  которой  арестанты  относились  к  своим  казенным 
обязанностям, и с каким старанием относились к «собственной» 
работе. «От  одной  праздности  здесь  развились  бы  в  нем  такие 
преступные свойства, о которых он прежде не имел и понятия. 
Без труда и без законной, нормальной собственности человек не 
может  жить,  развращается,  обращается  в  зверя.  И  потому 
каждый  в  остроге,  вследствие  естественной  потребности  и 
какого-то  чувства  самосохранения,  имел  свое  мастерство  и 
занятие» (IV, 16).  
А  еще  в  каждом  из  обитателей  Мертвого  дома  теплилась 
надежда,  что  скоро  он  выйдет  на  волю.  Именно  надежда 
помогала  ему  оставаться  человеком  и  не  превратиться  в 
«чудовище» (IV, 197). Но  окружавшая  казенщина  зачастую 
лишала  каторжника  самого  главного – даже  мечты  о  свободе. 
Сколько  горечи  в  рассуждениях  Достоевского  о  «буквальном» 
исполнении  закона,  которое  «прямо  ведет  к  беспорядкам,  да  и 
никогда к другому не приводило» (IV, 117). Для каторжников все 
становится  привычным.  В  основном  преступник  «не  смущается 
нравственно»,  не  чувствует  «угрызений  совести» (IV, 147), 
особенно,  если  преступление  совершается  против  начальства. 
Среди  каторжников  были  воистину  нравственные  уроды.  Среди 
начальства  были  также  лица,  которые  своей  ненавистью  к 
арестантам  производили  на  Достоевского  более  гнетущее 
впечатление, чем любой из этих заключенных. «Такому человеку, 

 
171
как  плац-майор,  надо  было  везде  кого-нибудь  придавить,  что-
нибудь  отнять,  кого-нибудь  лишить  права – одним  словом,  где-
нибудь произвести распорядок» (IV, 116-117).  
Но  вернемся  к  претензиям  цензуры.  Ни  одна  книга 
писателя не  писалась  легко; замысел  же  «Записок  из  Мертвого 
дома» вынашивался долгие годы безвременья: каждый эпизод и 
каждая  фраза – результат  мучительных  раздумий.  Позади 
остались  каторга,  солдатчина,  написана  книга  о  горьких  годах 
нравственных  утрат  и  физических  лишений…  Можно  ли  что-
нибудь изменить в этой книге? Конечно, нет.  
К  счастью,  писатель  не  внес  изменений  в  «Записки  из 
Мертвого дома», однако написал небольшой отрывок–дополнение, 
не  вошедший  в  опубликованный  текст.  Дополнительная  главка 
(страничка  с  небольшим)  стала  как  бы  средоточием  идейных 
исканий 
писателя. 
Несмотря 
на 
органическую 
связь 
дополнительной  главы  с  «Записками»,  она  не  носит  характера 
дневниковой  записи.  Отношение  к  указанному  дополнению  в 
критической литературе разноречиво. Так, по мнению одних (А. С. 
Долинин,  В.  Я.  Кирпотин),  отрывок  появился  случайно,  и  сам 
писатель не придавал ему особого значения, а вскоре и вовсе о нем 
забыл.  Туниманов  же  считает: «Мотив  хрустального  дворца  в 
«Записках  из  подполья»  безусловно  является  развитием  образа 
роскошного  дворца  с  райскими  птицами  из  «ненужного» 
отрывка»
4
.  
Приведем  небольшую  цитату  из II главы  «Записок  из 
Мертвого  дома».  Глава  называется  «Первые  впечатления» 
(кстати,  так  же  названы III и IV главы). «Первое  впечатление 
мое,  при  поступлении  в  острог,  вообще  было  самое 
отвратительное;  но,  несмотря  на  то, – странное  дело! – мне 
показалось, что в остроге гораздо легче жить, чем я воображал 
себе дорогой. Арестанты, хоть и в кандалах, ходили свободно по 
всему  острогу,  ругались,  пели  песни,  работали  на  себя,  курили 
трубки, даже пили вино (хотя очень немногие), а по ночам иные 
заводили картеж» (IV, 19-20).  
                                                           
4
 Туниманов В. А. Творчество Достоевского (1854-1862). Л., “Наука”, 
1980, с. 104.  

 
172
И  лишь  через  некоторое  время,  как  отмечает  писатель,  он 
догадался,  что  тягость  каторжной  жизни  и  каторжного  труда 
заключается,  помимо  всего,  в  принудительности.  Эту  же  мысль 
развивает  писатель  в  дополнительном  отрывке,  но  гораздо 
образнее,  хотя  сам  отрывок  и  отличается  некоторой 
прямолинейностью.  Начинается  отрывок-дополнение  опять-таки 
с  описания  острога,  то  есть  с  впечатления,  которое  он  может 
произвести  на  стороннего  наблюдателя: «А  здесь,  посмотрите, 
каким  его  хлебом  кормят,  его – каналью,  разбойника!. . Вот, – 
трубку курит; а это еще что? Карты!!! Ба, пьяный человек! Так он 
в каторге-то вино может пить?! Хорошо наказание!!!» (IV, 250).  
Вот какой покажется жизнь каторжника на первый взгляд. И 
тем не менее каждый из них готов уйти от сытой жизни и податься в 
бродяги,  предпочтет  голодную  и  холодную  смерть  в  одиночестве, 
чем  жизнь  в  тепле,  но  за  забором  и  на  виду  двухсот  пятидесяти 
человек.  
Достоевский в сердцах восклицает: «Что хлеб! Хлеб едят, чтобы 
жить, а жизни-то и нет!» (IV, 250).  
И  Достоевский  приводит  притчу,  делая  читателя  ее 
действующим  лицом.  Писатель  предлагает  построить  райский 
дворец, завести «в нем мраморы, картины, золото, птиц райских, 
сады  висячие,  всякой всячины… И войдите  в него. Ведь, может 
быть, вам и не захотелось бы никогда из него выйти… Но вдруг – 
безделица! Ваш дворец обнесут забором, а вам скажут: «Все твое! 
Наслаждайся!  Да  только  отсюда  ни  на  шаг!»  И  будьте  уверены, 
что  вам  в  то  же  мгновение  захочется  бросить  ваш  рай  и 
перешагнуть за забор. Мало того! Вся эта роскошь, вся эта нега 
еще  живит  ваши  страдания.  Вам  даже  обидно  станет,  именно 
через эту роскошь… 
Да, одного только нет: волюшки! волюшки и свободушки. 
Человек – да  не  тот:  ноги  скованы,  кругом  вострые  пали,  сзади 
солдат  со  штыком,  вставай  по  барабану,  работай  под  палкой,  а 
захочешь  повеселиться – вот  тебе  двести  пятьдесят  человек 
товарищей… 
–  Да  не  хочу  я  их!  Не  люблю  я  их,  они  душегубы,  я 
молиться хочу, а они похабные песни поют. Как же можно жить 
с теми, кого не любишь, не уважаешь!» (IV, 250-252).  

 
173
В  этом  же  дополнительном  отрывке  писатель  приводит 
другой  рассказ – быль,  а  может,  притчу.  Начинается  он: 
«говорят,  когда-то  и  где-то…»,  затем  приводится  печальный 
рассказ  о  том,  как  полицейские  поймали  около  тридцати 
бродячих  собак,  затолкали  всех  «в  крытую  телегу»  и  увезли. 
«То-то  грызня  завязалась».  Вывод  один: «Разве  это  (то  есть 
каторга, – А. Р. ) не та же крытая телега?» (IV, 252).  
Для  Достоевского  грызня  человеческая  хуже  собачьей, 
ибо  человек – «

жүктеу 2.87 Kb.

Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   16




©emirb.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет