Ереванский государственный


§´³Ûó áã Ã» ÇÙ áï³Ý³íáñÝ»ñÇ ïáÕ»ñáõÙ¦



жүктеу 2.87 Kb.
Pdf просмотр
бет2/16
Дата08.09.2017
өлшемі2.87 Kb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
§´³Ûó áã Ã» ÇÙ áï³Ý³íáñÝ»ñÇ ïáÕ»ñáõÙ¦,
 —
то есть «не в строках моих стихотворений». Туманян этим хотел 
подчеркнуть,  что  его  интересовала  не  внешняя  сторона,  не 
построение  фраз,  строк,  рифм,  что  говорил  он  о  близости 
духовной, идейной, эстетической.  
В  вопросах  же,  относящихся  к  форме,  он  отмечал: 
«...Русские  поэты  побудили  меня  писать,  познакомив  с  такой 
формой  поэмы,  какую  использовал  и  я,  потому  что  в  нашей 
литературе  не  было  такой  поэмы,  которая  бы  воспевала  жизнь 
народа и природу, — нашу родную природу, обычаи и предания 
народа»
7
. (Туманян имел в виду «кавказские» поэмы Пушкина и 
Лермонтова).  
В письме Ю. Веселовскому Туманян писал, что ему были 
близки  и  любимы,  прежде  всего,  произведения  Пушкина — 
«Буря  мглою  небо  кроет», «Полтава», «Цыганы»;  Лермонтова 
— «Демон», «Ангел», «Ветка  Палестины», «Песня  про  купца 
Калашникова», «Три пальмы» и многие другие. Далее Туманян 
поясняет,  чем  были  близки  Пушкин  и  Лермонтов  его  сердцу: 
они воспевали родные для него места, «жизнь я обычаи его на-
рода, они полюбили Кавказ и запечатлели его в своих поэмах»
8
.  
Ю.  Веселовский  в  своей  статье  отмечает,  что  внимание 
Туманяна  привлекли  именно  «те  художественные  отголоски 
кавказской  природы  и  жизни,  которые  можно  найти  в 
творчестве Пушкина . и Лермонтова и расположили в их пользу 
армянского поэта»
9
.  
В  письме  Ю.  Веселовскому  Туманян  привел  строки  из 
лермонтовского  «Демона»,  полные  восхищения  и  любви  к 
Кавказу: «Я сердцем твой — всегда и всюду твой...» и строки из 
«Измаил-бея»: 
Как я любил, Кавказ мой величавый,  
Твоих сынов воинственные нравы,  
Твоих небес прозрачную лазурь... 
                                                           
7
 Там же.  
8
  Ю.  Веселовский,  Русское  влияние  в  современной  армянской 
литературе, Лекция, читанная в Петербурге и Баку,. М., 1909, С. 24.  
9
 Там же.  
 

 
28
Туманян  вспоминает  также  «Кавказского  пленника» 
Пушкина, целый ряд стихотворений Лермонтова, посвященных 
Кавказу.  В  черновом  же  наброске  ответа  Ю.  Веселовскому 
Туманян,  кроме  того,  приводит  строки  из  пушкинского 
«Кавказа» («Кавказ подо мною. Один в вышине...»).  
В  финальных  строках  письма  Туманяна  читаем: «Таким 
образом...начинал я под воздействием русских поэтов», которое 
отразилось  в  «сердце  моем, — в  моих  вкусах,  в  моем 
нравственном облике»
10
.  
В том же 1902 году Туманян пишет армянскому историку 
и  литературоведу  Лео  о  том,  что  на  его  поэзию  несомненное 
влияние  оказали  поэмы  Пушкина  и  Лермонтова,  в  «которых 
воспета жизнь народа наших гор, его обычаи, природа».  
Из  всех  русских  поэтов  Туманян  больше  всего  любил 
Пушкина.  Том  стихотворений  Пушкина  всегда  лежал  на  его 
письменном столе (и лежит по сей день). Лирикой Пушкина он 
восхищался еще в детские годы. Пушкин сыграл огромную роль 
в формировании литературных воззрений Туманяна-юноши: он 
увлеченно переводил Пушкина, снова и снова перечитывая его. 
В зрелые годы любовь достигает своего апогея: Туманян пишет, 
что  в  Европе  нет  равного  Пушкину  поэта,  что  «Пушкин — ве-
ликий поэт, это искусство, достигшее совершенства...».  
В поэзии Пушкина Туманяна особенно привлекала тесная 
связь  с  народным  творчеством.  Туманян  считал,  что  только 
тогда  поэзия  любого  народа  приобретает  самостоятельность, 
становится  оригинальным  словом  всего  народа,  когда ее  корни 
уходят в народное творчество.  
Если  Пушкин  считал,  что  каждая  из  услышанных  им 
сказок  «есть  поэма»,  если  он  любил,  собирал  и  записывал 
сказки,  то  аналогичное  мы  можем  сказать  и  о  Туманяне.  В  его 
архиве  мы  находим  десятки  вариантов  порой  одной  и  той  же 
сказки - например,  около 60 вариантов  сказки  «Азаран  Блбул» 
(«Тысячеголосый соловей»). С горечью говорил Туманян о том, 
что  в  деревнях  умирают  старики,  которые  знают  множество 
сказок, и эта «житница», этот «уникальный музей» может так и 
пропасть с их смертью.  
                                                           
10
 Ов. Туманян, Избр. соч. в трех томах, т. II, С. 269.  

 
29
Аветик Исаакян писал об Ованесе Туманяне, что «он был 
для  нас  тем  же,  что  Пушкин  для  русских,  Мицкевич  для 
поляков», что «он был настоящим национальным поэтом»
11
.  
Подобно  тому,  как,  по  образному  определению 
Белинского,  в  Пушкине  слились  все  ручейки  и  реки 
предшествующей  ему  литературы,  а  также  зародились  все 
истоки дальнейшего развития русской литературы, так Туманян 
вобрал в себя все лучшие, прогрессивные традиции родной ему 
национальной литературы и создал самобытную, неповторимую 
поэзию,  поэзию  армянского  народа,  отображающую  его 
прошлое,  настоящее  и  будущее.  Именно  это  имел  в  виду 
Исаакян, сравнивая Туманяна с Пушкиным и Мицкевичем.  
Если 
«Евгения 
Онегина» 
Белинский 
назвал 
«энциклопедией  русской  жизни»,  то  В.  Брюсов  писал  о  поэме 
«Ануш»  Туманяна,  что  она  «дает  больше  в  познании 
современной Армении и ее жизни, чем могут дать толстые тома 
специальных исследо֊ваний»
12
.  
С  именем  Пушкина  связаны  демократизация  и 
обогащение  русского  литературного  языка.  По  словам  Гоголя, 
Пушкин  «раздвинул  ему  границы  и  более  показал  все  его 
пространство»
13
.  В  армянской  же  поэзии  Туманян,  продолжая 
традиции  Хачатура  Абовяна,  стремился  приблизить  армянский 
литературный  язык  к  народному,  разговорному,  общедо-
ступному.  Справедливо  сказано,  что  «язык,  на  котором  сейчас 
говорит армянский народ, это язык Туманяна...»
14
.     
Туманян всегда удивлялся красоте языка Пушкина. Часто 
в  беседах  он  говорил  о  том,  что  любил  читать  «Полтаву», 
«Цыганы», «Кавказский пленник», но больше всего по душе ему 
был «Зимний вечер», — «это жемчужина русской поэзии»
15
.  
                                                           
11
  Аветик  Исаакян,  Бессмертная  слава  нашей  литературы, «Айастан», 
Ереван, 1969, С. 114 (на арм. яз. ).  
12
 Валерий Брюсов, Об Армении и армянской культуре, иэд. АН Арм. 
ССР, Ереван, 1963, С. 114.  
13
 Н. В. Гоголь, Собр. соч., т. 6, М., 1950, С. 33.  
14
 17 С. С. Наровчатов, Великий поэт и гражданин, «Айастан», Ереван, 
1970, С. 4.  
15
 Н. Туманян, Воспоминания и беседы, С. 137.  

 
30
В  Петербурге,  после  выхода  из  тюрьмы  в 1912 году, 
Туманян встретился и сблизился с Вл. Короленко. Однажды во 
время  беседы  о  Пушкине  Короленко  опросил  Туманяна,  какое 
из  произведений  русского  поэта  ему  больше  всего  нравится. 
«Когда  я  ответил,  что  «Зимний  вечер»,  он  очень  удивился,  но 
потом  сказал: «А  Вы  знаете,  Вы  правы»
16
.  О  «Зимнем  вечере» 
Туманян говорил, что в нем «нет ни одного лишнего слова, так 
насыщенно оно, прекрасно и сильно...»
17
.  
Любовь  Туманяна  к  этому  произведению  можно 
объяснить  и  тем,  что  в  нем  изображена  знакомая  ему  по 
собственному  детству  сельская  жизнь,  зимние  вечера,  когда  в 
деревне все затихает, сыплется снег, взрослые собираются перед 
камельком и рассказывают разные предания, легенды и сказки.  
Туманяновский перевод «Зимнего вечера» можно считать 
классическим — в  армянскую  литературу  он  вошел,  как 
оригинальное  явление  родной  литературы.  Это  именно  тот 
случай,  когда  о  переводе  можно  сказать  словами  Гоголя,  что 
переводчик превратился в такое прозрачное стекло, что кажется, 
как бы нет стекла...».  
В  сокровищнице  родной  речи  Туманян  подобрал  такие 
равноценные формы выражения, которые без малейших потерь 
передали  все  обаяние,  всю  легкость  и  изящество  подлинника, 
всю его задушевность и теплоту.  
По черновым записям можно проследить, как кропотливо 
работал  Туманян  над  текстом  (разумеется,  переводил  он  не  по 
подстрочнику, а по оригиналу).  
Туманян  тщательно  отбирал  слова,  чеканил  каждую 
строку. Начальные строки Пушкина: 
 
Буря мглою небо кроет,  
Вихри снежные крутя;  
То как зверь она завоет,  
То заплачет, как дитя.  
 
                                                           
16
 Там же, С. 137.  
17
Там же, С. 138.  
 

 
31
Туманян сначала перевел: 
ÐáÕÙÁ ³Ùåáí »ñÏÇÝùÝ ³éÝáõÙ,  
äÁïÁïáõÙ ¿ µáõùÁ ÓÛ³Ý,  
Ø»ñà ٳÝϳݠå»ë É³ó ¿ ÉÇÝáõÙ,  
Ø»ñà áéÝéõÙ ¿ ½»ñ¹ ·³½³Ý։ 
 
Затем Туманян нашел более точное выражение, не 
³Ùåáí,
 
то есть не «тучей», а 
Ù»·áí
 (мглою); слово 
åÁïÁïáõÙ 
(вертеть), 
заменил 
·³É³ñáõÙ
 (крутить), литературное 
Ù»ñÃ
 народным 
ÙÇÝ: 
Интересно  проследить  работу  Туманяна  над  третьей 
строфой: 
Наша ветхая лачужка  
И печальна, и темна.  
Что же ты, моя старушка,  
Приумолкла у окна? 
 
Туманян в переводе заменил слово «лачужка» на «ветхую 
хижину»,  а  слова  «приумолкла  у  окна»,  заменил  «պատի 
տակին» («у  стены»),  объясняя  эту  замену  тем,  что  место 
отдыха,  раздумья  у  армянского  крестьянина — под  стеной 
(окном  ему  служит  световое  дымовое  отверстие  в  крыше 
«ердик»)
18
.  Первоначально  Туманян  перевел: «ի՞նչու  ես  դու 
պատի  տակին»,  затем  рядом  на  черновом  листе  написал 
«գտնել»,  т.  е. «найти» — найти  более  удачное  выражение  и, 
действительно,  нашел  другой  вриант: «ի՞նչ  ես  կծկվել  պատի 
տակին» («что  ты  съежилась  у  стены»).  Но  и  это  не 
удовлетворило  поэта — терялась  музыкальность  стиха.  Тогда 
Туманян  нашел  другое  выражение: 
§ÆÝã »ë Ýëï»É å³ïÇ 
ï³ÏÇݦ
 («что ты присела у стены»).  
                                                           
18
  См.  в  разделе  о  А.  Кольцове  аналогичное  положение:  как  заменил 
Туманян слова «сяду за стол, да подумаю».  
 

 
32
Здесь  произошло  «столкновение  двух  языков  и  двух 
национальных стихий»: русское начало было понято армянским 
поэтом и переосмыслено им
19
.  
В 1899 году,  к  столетию  со  дня  рождения  Пушкина, 
Туманян  перевел  «Песнь  о  вещем  Олеге»  и  «Утопленник».  В 
первом  случае  Туманян  переносит  армянского  читателя  в 
древнюю, княжескую Русь, оставив своеобразие национального 
подлинника — передав  без  потерь  художественные,  истори-
ческие  реалии  далекой  эпохи  и  сохранив  языковое  богатство 
пушкинского стиха.  
Во  втором  случае  Туманяну  необходимо  было  не  только 
передать поэтическую идею стихотворения «Утопленник», но и 
сохранить  народно-бытовые  элементы:  ведь  перед  читателем 
должен  раскрыться  «народный  крестьянский  быт»,  где 
«простонародная стихия проникает даже в авторскую речь», где 
показан  «мир  русско-народной  поэзия  в  художественной 
форме»
20
.  
И  Туманяну  удалось  передать  нарастающий  темп  всего 
стихотворения, интонацию перепуганных деревенских ребят: 
«Тятя! Тятя! Наши сети  
Притащили мертвеца...!» 
 
Это  сугубо  русское  слово  «тятя»  Туманян  перевел 
кратким народным словом «ապի».  
- ²°åÇ, ³°åÇ, » °Ï, Ù»ñ ÃáéÁ 
Ø»é»É Ñ³Ý»ó ·»ïÇ ³÷... 
 
Ну, а как передать удивление, неверие отца в слова детей:  
- Врите, врите, бесенята... 
 
                                                           
19
  Л.  Гинзбург, «Когда  Гамлет  говорит  по-русски...», «Лит.  газета», 
1973, октябрь.  
20
 Д. Д. Благой, Творческий путь Пушкина, «Советский писатель», М., 
1967, С. 530.  
 
 

 
33
Первоначально Туманян перевел точно по оригиналу: 
 
êáõï »ù ³ëáõÙ, ë³ï³Ý³Ý» °ñ... 
 
Однако  нарушилась  гармония  стиха,  и  Туманян  заменил 
слово иным выражением: 
§êáõï »ù ³ëáõÙ, ß³°Ý ɳÏáïÝ»ñ...¦: 
Все  стихотворение  переведено  Туманяном  с  лирической 
теплотой  и  симпатией  к  забитому  невежественному  мужику», 
одержимому  страхам  перед  судебными  приставами  и 
чиновниками;  в  реакции  этого  мужика  на  сообщение  об 
утопленнике Туманян видел результат тяжкой бесправной доли, 
которая  была  «порождением  тяжелого  крестьянского  быта, 
жестоких  условий  окружающей  действительности»
21
.  Той  же 
горечью — о  бесправной  крестьянской  доле – полон  рассказ 
старика в поэме Туманяна «Стенание».  
В 90-е  годы  Туманян  переводит  два  стихотворения 
Пушкина – «Заклинание»  и  «Романс». «Заклинание» 
эмоциональное,  впечатляющее  по  образности  и  выражению 
чувств  стихотворение  «ярко  выраженного  романтического 
звучания».  Пушкин  посвятил  его  смерти  Амалии  Ризнич,  в 
которую  был  влюблен
22
.  Поэт  взывает  к  любимой,  просит  ее 
вернуться («Явись,  возлюбленная  тень»),  ведь  он  по-прежнему 
любит  и  страдает: «Хочу  сказать,  что  все  люблю  я,  Что  все  я 
твой: сюда, сюда!» 
В  творчестве  Туманяна  схожий  мотив  звучит  з  одном  из 
его стихотворений «Тоска» 1893).  
О царица, моя, 
Покажись хоть на миг!  
Я печаль затая,  
Боль разлуки постиг.  
Пусть исчезнешь опять,  
Словно призрак ночной,  
Но откликнись на зов,  
Появись предо мной... 
                                                           
21
 Там же, С. 530.  
22
 Д. Д. Благой, Творческий путь Пушкина, . стр 492. .  
 

 
34
Чтоб тебя не спугнуть,  
Я б глядел не дыша,  
Лишь бы только шепнуть,  
Как тоскует душа.  
(Пер. Н. Подгоричани) 
 
В  ответ  на  упрек  Ф.  Вартазаряна  о  том,  что  его 
стихотворение  «Тоска»  напоминает  пушкинское  «Заклинание», 
Туманян  писал,  что  появление  подобных  схожих  мотивов 
естественно,  так  как  они  являются  результатом  одинаковых 
переживаний и схожих ситуаций.  
Перу Туманяна принадлежит также перевод, пушкинского 
четверостишия из оды «Вольность».  
 
Самовластительный злодей!  
Тебя, твой трон я ненавижу,  
Твою погибель, смерть детей  
С жестокой радостию вижу.  
 
 
 
²ïáõÙ »Ù ù»½ ¨ ùá ·³ÑÁ, 
 
 
Ødzѻͳݠ·áéá½ ½³ñ, 
 
 
ºí ùá íáñ¹áó áõ ùá Ù³ÑÁ 
 
 
ä»ïù ¿ ï»ëݻ٠³Ýå³ï׳é... 
 
 
В 1903 году  социал-демократическая  организация  в 
Тбилиси  готовилась  к  первомайской  демонстрации  и  для 
листовок  необходимо  было  перевести  это  четверостишие.  По 
предложению  Степана  Шаумяна  перевод  был  поручен  Ов. 
Туманяну, который сделал перевод тут же. В день демонстрации 
листовка с пушкинским четверостишием была распространена и 
вызвала  большую  сенсацию.  В  эти  дни  четверостишие  звучало 
особенно  злободневно  и  соответствовало  настроениям  самого 
Туманяна.  
Характерным 
для 
творчества 
Туманяна 
первого 
десятилетия XX века  был  перевод  отрывка  из  трагедии 
Пушкина «Пир во время чумы». Известно, что источником для 
Пушкина  послужила  драматическая  поэма  Вильсона  «Город 
чумы» (4 сцена I акт).  Однако  Белинский  справедливо  считал, 

 
35
что  «Пир  во  время  чумы»  не  перевод,  а  оригинальное 
«завершенное, целостное произведение Пушкина».  
В 10-е  годы  Туманяна  особенно  начали  привлекать 
произведения  на  тему  жизни  и  смерти,  раскрывающие 
отношение человека к смерти.  
Именно  эту  тему  Пушкин  выделил  из  вильсоновской 
трагедии,—«...сцена  буйного  пира  нескольких  лондонских 
жителей перед лицом неумолимо надвигающейся смерти»
23
.  
Из  пушкинской  трагедии  Туманян  выбрал  песню  Мери, 
которую  Д.  Благой  называет  «лирическим  монологом».  Эта 
полная  человечности  песня  о  самозабвенной  любви  юной 
девушки к своему возлюбленному, любви, победившей смерть, 
особенно  понравилась  Туманяну.  Как  пишет  Д.  Благой, «неза-
урядная  женская  натура  торжествует  над  смертью  тем,  что 
целиком  забывает  себя  в  помыслах  о  сохранении  жизни 
любимого,  о  его  счастье»
24
.  Этот  подвиг  любви  молоденькой 
женщины пленил Туманяна – потому так живо и проникновенно 
зазвучал лирический монолог Мери и на армянском языке.  
Пушкин  близок  Туманяну  и  своим  эпическим  даром; 
проза  помогала  обоим  на  более  широком  полотне  рисовать 
явления  и  современной  действительности,  и  исторической 
жизни.  
Заслуга  Пушкина,  как  пишет  Д.  Благой, — создание 
русской художественной прозы, что было необходимо «с точки 
зрения развития русского литературного языка, больше того — 
национального русского языка вообще»
25
.  
Пушкин требовал от прозы «точности и краткости» и эти 
теоретические положения были блистательно осуществлены им 
на практике.  
Проза  Туманяна  также  отличается  своей  простотой, 
лаконичностью,  по  своему  содержанию  она  глубоко 
реалистична  и  переход  к  прозе  объясняется  стремлением 
армянского  поэта  к  более  широкообъемному  охвату  жизни 
народа.  
                                                           
23
 Д. Д. Багой, Творческий путь Пушкина, С. 659.  
24
Там же, С. 664.  
25
 Там же, С. 227.  

 
36
Читает  ли  Туманян  поэзию  или  прозу  Пушкина,  он 
неизменно восхищается им, его мастерством и ярким талантом и 
всегда считает, что Пушкин мог жить только в России. «И хотя 
Пушкин с горечью и гневом восклицал: «Черт догадал меня ро-
диться  в  России  с  душой  и  талантом!» — говорил  своим 
друзьям  Туманян, — ...творчество  его  тем  и  было  высоко,  что 
оно было кровно близким народу»
26
. Именно поэтому Туманян 
считал  таким  огромным  мировое  значение  Пушкина,  что  оно 
через русскую национальную самобытность пришло к мировому 
признанию.  
Для Туманяна Пушкин, а вслед за ним и Лермонтов были 
не только певцами родного Кавказа,  не  только дали  блестящие 
образцы  нового  жанра – поэмы,  но  и  навсегда  остались 
приемными  сынами  Кавказа. «Тысячи  людей  прошли  через 
Кавказ,  и  все  были  для  Кавказа  прохожими:  одни  явились 
друзьями,  другие – недругами,  третьи – гостями,  но  приемных 
сынов  у  него  было  мало.  К  числу  таких  немногих  счастливцев 
принадлежат  два  великих  русских  поэта – Пушкин  и 
Лермонтов»
27
, – пишет  Туманян  в  статье  «Великий  приемный 
сын  Кавказа»,  посвященной 100-летию  со  дня  рождения 
Лермонтова.  
Туманян с болью говорит о трагедии этих «высоких душ», 
чувствующих  себя  «одиноким  парусом»  в  чужом  море,  в 
«стране  рабов,  стране,  господ».  Пушкин  и  Лермонтов  искали 
пристанища,  с  которым  связывали  свои  надежды,  в  котором 
видели  просвет: «Таким  пристанищем  и  для  Пушкина,  и  для 
Лермонтова стал Кавказ», — писал Туманян. И они «прильнули 
к  груди  Кавказа,  были  усыновлены  им  и  побратались  с  нами, 
кавказцами»
28
. «...С леткой руки Пушкина, Кавказ сделался для 
русских заветной страной не только широкой, раздольной воли, 
но  и  неисчерпаемой  поэзии,  страной  кипучей  жизни  и  смелых 
мечтаний»
29
.   
                                                           
26
 Н. Туманян, Воспоминания и беседы, Ереван, «Луис», 
1969, С. 245.  
27
 Ов. Туманян, Избр. соч., в трех томах, т. III, С. 227.  
28
 Ов. Туманян, Избр. соч. в трех томах, т. III, С. 230.  
29
 В. Г. Белинский, Поли. собр. соч., т. III, С. 521.  

 
37
ПУШКИН И ИСААКЯН 
Тема  "Исаакян  и  Пушкин"  в  нашем  представлении,  в 
первую  очередь,  связана  с  проблемой  художественного 
освоения  традиций  мировой  классической  поэзии.  В  данном 
случае - традиций романтической поэзии.  
Имя  Пушкина  в  Армении  известно  очень  давно.  Он  был 
одним  из  наиболее  читаемых  русских  авторов  в  Армении. 
Армяне  помнили,  что  еще  в 1829 году  Пушкин  посетил 
Армению  и  написал  о  ней  в  путевых  очерках  "Путешествие  в 
Арзрум". Армяне перевели Пушкина на родной язык одними из 
первых.  В 1848 году  в  типографии  московского  института 
Восточных языков (основанного И. Л. Лазаревым) была издана 
книга  под  названием  "Переводы  в  прозе  и  в  стихах  с  русского 
на  армянский  язык  из  Жуковского,  Пушкина,  Лермонтова, 
Баратынского и Гнедича". Автором всех переводов был выпуск-
ник  лазаревского  института  А.  Амазаспян.  Это  было  первое 
издание Пушкина на армянском языке. В наше время эта книга, 
естественно, 
стала 
библиографической 
редкостью. 
Впоследствии к поэзии Пушкина обратились почти все видные 
армянские  поэты XIX и XX вв.  Среди  них:  Патканян, 
Налбандян,  Шахазиз,  Цатурян,  Агаян,  Иоанисиан,  Туманян, 
Шант, Демирчян, Чаренц, Шираз, Севак... 
В  той  или  иной  мере  влияние  поэзии  Пушкина 
испытывали  на  себе  почти  все  крупные  восточно-армянские 
поэты XIX и XX веков от Налбандяна до Чаренца. И у каждого 
было  свое  видение  Пушкина,  у  каждого  был  создан  образ 
своего  Пушкина.  Так,  для  Налбандяна  Пушкин  был  поэтом-
демократом,  выразителем  передовых  взглядов  своей  эпохи - 
эпохи  декабризма;  для  Патканяна - романтическим  певцом 
национально-освободительной  борьбы;  для  Агаяна - великим 
просветителем, мудрым наставником; для Цатуряна - другом и 
покровителем угнетенных и отверженных людей; для Туманяна 
- "великим  приемным  сыном  Кавказа",  сердце  которого 
обуревали  родственные  идеалы  свободы  и  гуманизма;  для 
Чаренца - недосягаемым  идеалом  поэтического  мастерства  и 
вместе  с  тем  лучшим  утешителем  во  "дни  суровые".  А  для 
Исаакяна?  Дадим  слово  самому  поэту: "Чарующий  гений 

 
38
Пушкина сопутствует нам с детских лет до конца нашей жизни. 
Он  всегда  с  нами,  в  наших  сердцах.  В  детстве  его  золотые 
сказки  уносили  нас  в  счастливые  миры  воображения.  В 
юношеские годы нас пленяла его прелестная любовная лирика. 
Наши мечты и наша грусть сливались с его мечтами и грустью, 
и мы вместе с его заветной тенью скитались по полям великого 
русского отечества, по берегам его могучих рек, грустили в его 
лесах в золотые дни осеннего листопада. Свободолюбивый дух 
Пушкина окрылял нас, юношей. Смелые, вольнолюбивые песни 
вели  в  бой,  звали  к  самопожертвованию...В  зрелые  годы  нас 
покоряет его мудрость, глубокое знание жизни"
30
.  
В  данной  статье  мы  стремимся  рассмотреть  значение 
пушкинских  традиций  для  Исаакяна,  показать,  в  какой  мере 
отражались  они  на  творчестве  армянского  поэта,  а  также 
выявить  типологические  связи,  характерные  для  поэзии 
романтизма.  В  восприятии  Исаакяна  пушкинской  традиции 
отражаются,  с  одной  стороны,  индивидуально-  творческие 
особенности  поэта,  с  другой - национальные  представления, 
своеобразие  художественного  взгляда  на  мир,  характерного 
именно для армянской литературы.  
Поэзия Пушкина, как признается сам Исаакян, и в ранней 
юности, и в молодости, и в зрелые годы была неразлучна с ним. 
Сохранилось  множество  материалов,  записей,  статей,  писем, 
свидетельствующих  о  постоянном  интересе  Исаакяна  к 
творчеству Пушкина. А в личной библиотеке армянского поэта 
хранится  целое  собрание  пушкинских  изданий.  В  письмах  из 
Лейпцига (1893г. ) к  своему  учителю  Степану  Лисициану 
восемнадцатилетний 
Исаакян 
признается, 
с 
какой 
увлеченностью он читает Пушкина.  
Творчески 
развивая 
традиции 
фольклорной 
и 
средневековой  армянской  поэзии,  русского  и  европейского 
романтизма,  Исаакян  в  то  же  время  особое  значение  придавал 
поэтическим достижениям 
Пушкина.  
                                                           
30
 Исаакян Аветик, Избранные сочинения в 2-х томах, М., ГИХЛ, 1956, 
И том, С. 188.  
 

 
39
Рассуждая  о  творчестве  поэтов,  следует  отметить,  что  с 
первых  поэтических  шагов,  первых  опытов  стало  очевидным, 
что  Пушкин  и  Исаакян - поэты  прирожденные,  обладающие 
поистине  божьим  даром.  Они  творили  как  бы  на  одном 
дыхании,  на  едином  вдохновенном  порыве,  придавая 
привычным 
и 
обыденным 
словам 
непревзойденное 
совершенство,  глубоко  философский  смысл.  И  в  этом  заклю-
чается  тайна  их  "гениальной  простоты".  В  их  поэзии  часто 
встречаются  схожие  идеалы:  родина,  свобода,  возлюбленная, 
мать  (у  Пушкина - няня).  Поэтическое  искусство,  изначально 
вдохновлялось  этими  понятиями,  однако  в  их  творчестве  эти 
вечные  понятия  достигли  наивысшей  выразительности, 
художественной совершенности.  
Творчество  Пушкина  было  для  Исаакяна  подлинным 
воплощением  народности  и  демократизма.  И  Пушкин,  и 
Исаакян в своих произведениях часто обращались к народному 
творчеству, обрабатывали фольклорные мотивы - песни, сказки, 
басни,  легенды  и  т.  д.  Как  для  Пушкина,  так  и  для  Исаакяна 
фольклор  являлся  истинным  кладезем  поэтических  сюжетов  и 
мотивов.  Еще  в 1893г.,  в  письме  из  Лейпцига  к  Ст.  Лисициану 
Исаакян писал, что считает необходимым по примеру Пушкина 
глубоко  изучать  народное  творчество,  эпос,  разрабатывать  его 
богатые  возможности  и  таким  путем  содействовать  процессу 
развития рациональной литературы.  
Широко  используя  в  своих  произведениях  материалы 
русского  народного  творчества  (особенно  в  сказках,  поэмах, 
балладах),  Пушкин  в  то  же  время  испытывал  глубочайшее 
уважение и интерес к фольклору, к мифологии других народов 
мира.  Многие  его  произведения  построены  именно  на  этой 
основе - на  материале  фольклора  греков,  сербов,  итальянцев, 
евреев,  испанцев  и  др.  Известно,  что  Пушкин  обладал 
необыкновенным  даром  "усваивать"  литературные  стили, 
национальный дух, "вникать" в искусство разных народов и т. д. 
"Всемирной  отзывчивостью"  назвал  эту  особенность  Пушкина 
Достоевский,  а  Валерий  Брюсов  говорил  об  изумительной 
способности Пушкина понимать дух разных времен и народов.  
Поэтическому  дару  Исаакяна  также  было  свойственно 
умение проникать в художественное творчество других народов 

 
40
и  создавать  свои  произведения  на  основе  образов,  сюжетов  и 
мотивов мировой литературы, мифологии. Вспомним такие его 
произведения,  как  "Будда", "Будда-птица". "Ананда  и  смерть", 
"Народная  лира" (Сербская  легенда), "Лилит", "Абул  Ала 
Маари", "Последняя весна Сзади" и другие.  
Посвятить  свою  жизнь  литературе,  почувствовать  себя 
частицей  мировой  поэзии,  вдохновляться  величайшими 
достижениями поэтического искусства, верить в разум человека, 
в силу его гения, возвышать и возвеличивать человека - вот что 
означало  для  молодого  Исаакяна  развитие  художественных 
традиций Пушкина.  
Над  целым  рядом  исаакяновских  творений,  образно 
говоря, витает "дух пушкинской поэзии". Это прежде всего его 
романтические, так называемые байронические произведения. В 
первую  очередь  здесь  следует  назвать  стихотворение  "Погасло 
дневное светило...»
31
 
Душевные  переживания  молодого  Пушкина,  жаждущего 
предать  забвению  несбывшиеся  мечты  молодости, "желаний  и 
надежд томительный обман" и даже "брега печальные туманной 
родины",  его  романтическое  стремление  к  неизведанному - 
"земли  полуденной  волшебным  краям" - в  известной  мере 
корреспондируют  душевному  настрою  молодого  Исаакяна, 
также  остро  переживавшего  печаль  о  прошедшей  юности  и 
также  питавшегося  надеждой  на  счастье  на  далеких  берегах. 
Вспомним его стихотворение "Товарищ, вперед!. . ", написанное 
на  Черном  море,  по  пути  из  Батуми  в  Одессу (21 июля 1893 
года), когда 18-летний поэт, покинув родину, стремился к маня-
щим берегам большого мира: 
 
Товарищ, вперед! 
С надеждой в груди, 
Над бездною вод, 
В пустыне морской, 
Мученья терпя, 
Свой парус веди 
                                                           
31
 В этом ряду также стоит стихотворение М.  Ю. Лермонтова "Элегия 
("Дробись, дробись, волна ночная...").  

 
41
Сквозь бешенство бурь, 
Сквозь яростный бой! 
(Пер. В. Державина
32

 
Целый  ряд  пушкинских  стихотворений  периода  южной 
ссылки,  в  которых  поэт  обращается  к  "свободной  стихии" 
(Земля  и  море", "Кто,  волны,  вас  остановил...», "Завидую  тебе, 
питомец  моря  смелый...», "К  морю")  оказал  непосредственное 
воздействие  на  так  называемый  "морской"  цикл  Исаакяна, 
созданный в Одессе, в 1898 году.  
В  этом  цикле  образ  моря  побуждал  лирического  героя 
Исаакяна  одновременно  и  к  исповеди,  и  к  мятежным  порывам 
души,  становился  источником  духовной  энергии.  Вспомним 
произведения  этого  цикла: "Простерся  туман  от  небес  до 
земли...», "Я  спал,  и  море  снилось  мне...», "Хотелось  сердце 
спрятать мне...», "Песня, что позабывалась...», "Измучено море, 
а пена...».  
В  стихотворении  Пушкина  "К  морю"  грустный  и 
протяжный  шум  моря  напоминает  ссыльному  автору  "друга 
ропот  заунывный...зов  его  в  прощальный  час" (здесь  под 
образом  друга,  думается,  следует  понимать  собирательный 
образ оставшихся в Петербурге товарищей).  
А  в  стихотворении  Исаакяна  "Я  спал,  и  море  снилось 
мне...»  грустные  всплески  напоминают  ссыльному  поэту  голос 
матери,  доносящийся  "с  родимой  стороны"  и  зовущий  сына 
домой,  то  есть  голос  дальней  родины,  призывающий  сына-
изгнанника.  
Исаакяновские  стихи  "морского  цикла"  эмоциональны, 
наполнены  внутренним  драматизмом,  в  них  часто,  как  бы  в 
продолжение  художественных  приемов  Пушкина,  душевное 
состояние  лирического  героя  отождествляется  с  определенным 
состоянием  морской  стихии,  что,  несомненно,  усиливает  силу 
                                                           
32
 Отрывок из стихотворения Исаакяна "Товарищ, вперед!. . " (1893), в 
переводе  В.  Державина.  См.  Исаакян  Аветик,  Избранные 
произведения в двух томах, I, М., "Художественная литература", 1975, 
с. 43.  
 

 
42
эмоционального  воздействия  произведения.  Также  как  у 
Пушкина,  картина  моря  в  стихах  Исаакяна  часто  приобретает 
символический  смысл,  через  этот  величественный,  мятежный 
образ  выражаются  полные  злободневного  звучания  призывы 
поэтов,  такие,  как,  скажем,  завершающие  стихотворения 
Пушкина "Кто, волны, вас остановил...» 
 
Взыграйте, ветры, взройте воды,  
Разрушьте гибельный оплот!  
Где ты, гроза 
֊
 символ свободы?  
Промчись поверх невольных вод.  
 
Соответствие 
чувств, 
настроений, 
переживаний, 
душевных  состояний  в  поэзии  Пушкина  и  Исаакяна  особенно 
прослеживается  в  любовной  лирике.  Стихотворения  молодого 
Пушкина: "Итак,  я  счастлив  был,  итак  я  наслаждался...», 
"Желание", "Окно", "К" ("Не  спрашивай,  зачем  унылой 
думой...). "Мне  вас  не  жаль,  года  весны  моей...», "Я  пережил 
свои желанья...», "Надеждой сладостной младенчески дыша...» в 
той или иной мере выражали тоску молодого поэта по чистой и 
возвышенной любви, выражали крушение многих его надежд и 
ожиданий. Придавая им особый накал драматизма, характерный 
вообще для романтической поэзии.  
Ряд  романтических  произведений  молодого  Исаакяна  по 
своему  внутреннему  содержанию,  а  порой  и  по  своей  поэтике 
перекликаются 
с 
вышеупомянутыми 
стихотворениями 
Пушкина.  Это  в  первую  очередь  стихотворения  "Ночь  над 
землей...", "Упали  с  деревьев  осенней  порою  листы...», "Ах, 
заблудилась  тропа,  заплуталась...», "Где  вы  пропали,  дни 
весны...», "Ты ушла и в людской суете...».  
В  стихотворении  "Итак,  я  счастлив  был,  итак  я 
наслаждался...» Пушкин с горечью вопрошает: 
 
И где веселья быстрый день?  
Промчался летом сновиденья,  
Увяла прелесть наслажденья... 
 

 
43
Вопрос этот ставит и Исаакян: 
 
Эй вы, годы молодые,  
Скрылись облаком златым, 
Унесли любовь и песни  
Вместе с ветром молодым... 
(Пер. Д. Самойлова)
33 
 
На пороге зрелости поэты с грустью прощаются со своей 
молодостью,  пролетевшей  "летом  сновиденья"  или  "облаком 
златым".  
"Мне  вас  не  жаль,  года  весны  моей...», - восклицает 
Пушкин,  но  вместе  с  тем  не  может  скрыть  своей  горечи  при 
мысли  о  возможности  проститься  навсегда  с  молодостью, 
непосредственностью чувств: 
Но  где  же  вы,  минуты  умиленья,  Младых  надежд, 
сердечной  тишины?  Где  прежний  жар  и  слезы  вдохновенья?. . 
Придите вновь, года моей весны! 
В  стихотворении  "Счастье  мое  не  догнать...»  Исаакян, 
вспоминая дни своей молодости задает аналогичный вопрос: 
 
...Где вы, бесценные дни 
Радости, смеха, огня?. .  
Ветры осенние мчат 
Вас, как иссохший листок, 
Но принесет вас назад 
Звонкий весенний поток.  
(Пер. Н. Павлович)
34 
 
                                                           
33
 Отрывок из стихотворения Исаакяна "Эй, вы годы молодые", (1905), 
в  переводе  Д.  Самойлова.  См.  Исаакян  Аветик,  Избранные 
произведения в двух томах, I, М., "Художественная литература", 1975, 
с. 162.  
34
  Отрывок  из  стихотворения  Исаакяна  "Счастье  мое  не  догнать..." 
(1912),  в  переводе  Н.  Павлович.  См.:  Исаакян  Аветик,  Избранные 
сочинения в двух томах, т. I, ЛИ ГИХЛ, !956, С. 164.  
 

 
44
И  у  Пушкина,  и  у  Исаакяна  встречаются  стихотворения, 
где жизнь воспринимается или как "промелькнувший сон", или 
как  "увядший  венец",  а  настоящее,  тем  более  будущее,  не 
внушает ничего благого. Вот образец подобного мироощущения 
в творчестве молодого Пушкина: 
 
Я пережил свои желанья,  
Я разлюбил свои мечты:  
Остались мне одни страданья,  
Плоды сердечной пустоты.  
Под бурями судьбы жестокой  
Увял цветущий мой венец  
Живу печальный, одинокий, 
 И жду: придет ли мой конец? 
 
А  вот  пример - лишь  один  из  многих - подобного 
настроения в поэзии Исаакяна: 
 
Море покрыто, сокрыто туманом,  
Птиц моих дивных где ныне крыла?  
Ах, моим розам, прекрасным и алым,  
Где увяданье зима предрекла?  
Птиц погубили далекие грезы,  
Каркает ворон над жизнью моей.  
Сникли любви моей алые розы,  
Смолк с перебитым крылом соловей.  
(Пер. Б. Ахмадулиной)
35 
 
Мы  можем  проследить  сходство  даже  на  уровне  одной 
поэтической строки.  
Лирический 
герой 
Пушкина 
признается: "Живу 
печальный, одинокий".  
                                                           
35
  Отрывок  из  стихотворения  Исаакяна  «Ах,  заблудилась  тропа, 
заплуталась...» (1897), в переводе Бахмадулиной. См. Исаакян Аветик. 
Избранные  произведения  в  двух  томах,  т. 1, М., «Художественная 
литература», 1975, с. 81.  

 
45
То  же  самое  говорит  и  герой  Исаакяна; "Живу  одинок 
средь людей мне чужих...» 
Пушкинский герой предчувствует близость своего конца: 
"И жду: придет ли мой конец?" 
То  же  предчувствие  владеет  и  исаакяновским  героем: 
"Осталось "прощайте" шепнуть и уйти...» 
Конечно,  лирических  героев  Пушкина  и  Исаакяна  очень 
многое  разделяет,  начиная  хотя  бы  с  эпохи  (даже  их 
генетического происхождения), с их положения и окружения, но 
тем  не  менее  многое  и  сближает:  здесь  и  схожее  восприятие 
жизни, и эмоциональная непосредственность характера, и накат 
страстей, желаний и чистота порывов, стремлений... 
Разве  не  одно  и  то  же  испытывают  влюбленные  герои 
Пушкина  и  Исаакяна  в  таких,  на  первый  взгляд,  не  очень 
схожих стихотворениях: 
 
Пушкин: 

жүктеу 2.87 Kb.

Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16




©emirb.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет