№4(68)/2012 Серия филология


The Arabic and Turkic borrowings in the English language



жүктеу 5.04 Kb.
Pdf просмотр
бет11/30
Дата12.01.2017
өлшемі5.04 Kb.
#424
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   30

The Arabic and Turkic borrowings in the English language 
This article is devoted to one of actual problems of a lexicology of English — to loans enriching its vocabu-
lary structure. The main attention is paid to problems of a role and value of the Arabic and Turkic loans in 
English. The reasons and ways of emergence of loans, their assimilation, a question of a ratio of loans with 
primordial lexicon, functioning in modern English and communication with historical development are high-
lighted in the given work. The Arabic and Turkic loans which penetrated into English and referred mainly to 
the peculiarities of life and the way of life are revealed by means of continuous sampling from the dictionar-
ies of foreign words. 
 
 

94 
Вестник Карагандинского университета 
ҰСТАЗ  ТУРАЛЫ  ЕСТЕЛІК 
ВОСПОМИНАНИЯ  ОБ УЧИТЕЛЕ 
Памяти казахстанского ученого-тюрколога  
Алтая Сарсеновича Аманжолова 
 
Работа  по  выявлению  и  изучению  древнетюркских  рунических  надписей  на 
территории  Казахстана,  несомненно,  будет  продолжена.  Залогом  успехов  в 
этом  должно  стать  формирование  высококвалифицированных  научных  кад-
ров, создание в Казахстане солидной научной школы по древнетюркской те-
матике, искоренение невежества и дилетантизма в науке. 
А.С. Аманжолов 
 
В  рутинных  заботах  повседнева  с  болью  воспринимаешь  уход 
своих Учителей в разных концах мира. Алтай Сарсенович не был мо-
им Учителем в обычном понимании этого слова. Мне, к сожалению, 
не  пришлось  быть  студенткой  КазГУ  (ныне  КазНУ,  Алматы),  посе-
щающей его курсы, и встреча наша в Астане была недолгой. Но его 
фундаментальный труд «История и теория древнетюркского письма» 
(2003) стала для меня одной из основополагающих книг, формирую-
щих мое мировоззрение. Будучи по образованию русистом и переводчи-
ком (англ.), а по этнической принадлежности казашкой, родившейся в 
России, на протяжении своей научной деятельности я изучаю доступ-
ные  мне  труды  по  тюркологии,  чтобы  понять  истоки  и  корни  моих 
предков,  моего  этноса,  моего  народа,  его  культуры,  достижений  в 
науке. 
Особая заслуга Алтая Сарсеновича для меня заключается в обос-
новании им собственной позиции в двухсотлетнем изучении возник-
новения  первой  алфавитной  письменности  у  древних  тюркоязычных  племен,  в  серьезной  критике 
конъюнктурных  установок  официальной  советской  науки  относительно  «старописьменности»  и 
«младописьменности» тюркских языков. Тюркские рунические письмена и их генезис в его осмысле-
нии и изложении способствуют исчезновению белых пятен археологии, истории, лингвистики, этно-
логии. 
Способность  Алтая  Сарсеновича  изучать  пути  и  времена  возникновения  первой  алфавитной 
письменности  у  древних  тюрков  уникальна.  Кропотливый  труд,  настойчивость  в  реализации  своих 
идей и чрезвычайная внимательность к другим мнениям, любым наблюдениям, выводам, фактам, на-
ходя им место в своей теории, — принцип работы Алтая Сарсеновича. Очевидно, эти свойства его 
личности подвели к выводу о том, что  «тюркоязычные народности и их языки имеют весьма древ-
нюю письменную традицию, восходящую, по крайней мере, к рубежу нашей эры». И попытка офици-
альной науки в ее западноцентристском изводе лишить важных страниц истории тюркских народов, а 
именно  наличия  алфавитного,  или  буквенно-звукового,  письма — величайшего  достижения  как 
тюркских культур, так и в целом — мировой культуры, оказалась, мягко говоря, неудачной. Вместе с 
тем, ученый предостерегает последующих исследователей от «поспешных выводов» как  «в опреде-
лении  родоплеменной  принадлежности  отдельных  недатированных  памятников  древнетюркской 
письменности», так и в желании «сближать древние языки (диалекты) тюркских племен и племенных 
союзов с современными общенародными и национальными тюркскими языками». 

Памяти казахстанского ученого-тюрколога... 
Серия «Филология». № 4(68)/2012 
95 
Алтай Сарсенович однозначно пишет об ограниченности узкого подхода в осмыслении проблем 
тюркского языкознания: «Языковые особенности древнетюркских памятников в известной мере от-
ражают давно пройденный этап всех живых тюркских языков, поэтому трудно согласиться с однобо-
кими попытками отнести некоторые рунические памятники к истории исключительно одного какого-
либо современного языка» (2003). 
Очевидно, что многие вопросы истории развития тюркских языков, и в частности — казахского 
языка  и  культуры,  будут  корректироваться  в  соответствии  с  результатами  исследования 
А.С. Аманжолова. Мне бы хотелось остановиться на некоторых из них: 
«Наличие у древних тюрков древнегреческого алфавита, характерного для середины I тысячеле-
тия до н.э., и тюркского рунического алфавита, возникшего, судя по всему, не позже середины I ты-
сячелетия до н.э., недвусмысленно указывает на поразительное совпадение исторических судеб этих 
близкородственных алфавитов в долине Или и  свидетельствует  о  древнейшей  письменной  традиции 
тюркоязычных племен. 
<…> Ранние типы письма (пиктография, идеография), засвидетельствованные на территории Ка-
захстана,  отражают  этапы  развития  прототюркской  цивилизации  при  непременной  организующей 
роли языка и письменности. 
<…> Палеографический анализ древнетюркских рун, в свою очередь, приводит к выводу о весь-
ма ранней дате сложения тюркского рунического алфавита в Южной Сибири и Семиречье — не поз-
же  середины I тысячелетия  до  н.э.  Этот  алфавит  обнаруживает  близкую  генетическую  связь,  во-
первых, с ранними типами древнегреческого алфавита (особенно с малоазийскими и италийскими) и, 
во-вторых,  с  северносемитско-финикийским  (в  том  числе  с  ранним  арамейским)  и  южносемитским 
алфавитами. Вместе с тем тюркский рунический алфавит выступает как очень богатая и вполне само-
стоятельно сложившаяся графическая система. Тесная генетическая связь тюркских рунических зна-
ков с ранними семитскими, древнегреческими, италийскими и малоазийскими буквами объясняется 
тем,  что  тюркский  рунический  алфавит  прошел  долгий  путь  развития  и,  по-видимому,  восходит  к 
древнейшему общему источнику алфавитных письменностей. 
<…> Для решения проблемы происхождения тюркского рунического алфавита важное значение 
приобретает гипотеза о древнейшей генетической общности тюркских языков с индоевропейскими» [1]. 
Продуктивность  основных  идей  в  общей  концепции  А.С. Аманжолова  начала  осознаваться  на-
учным  сообществом  с 50-х  годов  прошлого  века,  о  чем  красноречиво  свидетельствуют  отзывы 
Л.Н.Гумилева,  Вл. Насилова,  В.В. Шеврошкина,  С.А. Соколова,  А.Х. Маргулана,  Т.М. Гарипова, 
Г. Саитбатталова, М.М. Копыленко и других. 
Прикладное значение исследований Алтая Сарсеновича Аманжолова несомненно, и это будет еще 
отмечаться в работах как ряда ведущих ученых, специалистов-тюркологов, так и его учеников. 
Формирование высококвалифицированных научных кадров тюркологов, создание в Казахстане 
солидной научной школы по древнетюркской тематике, искоренение невежества в отношении исто-
рии тюркских языков — о чем мечтал Алтай Сарсенович — начали свой самостоятельный отсчет в 
двадцатилетней истории суверенного Казахстана. 
Хотелось бы надеяться, что трудам Алтая Сарсеновича Аманжолова уготован высокий уровень 
преемственности в лице учеников, последователей, молодых тюркологов не только Казахстана, но и 
других стран мира. 
 
 
Список литературы 
1  Аманжолов А.С. История и теория древнетюркского письма / А.С. Аманжолов. — Алматы: Мектеп, 2003. — С. 307–308. 
 
 
У.Бахтикиреева
д-р филол. наук, проф.,  
Российский университет дружбы народов, 
Москва, РФ 

96 
Вестник Карагандинского университета 
«ФИЛОЛОГИЯ  ЖƏНЕ  ҚАЗІРГІ  ГУМАНИТАРЛЫҚ  БІЛІМ»  РЕСПУБЛИКАЛЫҚ  ҒЫЛЫМИ-
ТЕОРИЯЛЫҚ КОНФЕРЕНЦИЯНЫҢ  МАТЕРИАЛДАРЫ 
 
МАТЕРИАЛЫ  РЕСПУБЛИКАНСКОЙ НАУЧНО-ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ  «ФИЛОЛОГИЯ  
И  СОВРЕМЕННОЕ ГУМАНИТАРНОЕ  ЗНАНИЕ» 
Филологии — жить 
Приветственное слово на открытии конференции 
Кафедра  классической  и  русской  филологии  Карагандинского  государственного  университета  им. 
Е.А.Букетова приветствует участников Республиканской научно-теоретической конференции  «Филология 
и современное гуманитарное знание». Особенность ее в том, что, несмотря на снижающийся общий инте-
рес к филологии и гуманитарному знанию, и у старшего, и у молодого поколения не исчезает потребность 
в научном творчестве. 
Когда я впервые прочитала об увядании современной филологии, то была удручена и испытала физи-
ческое недомогание. А сегодня, как и все мы, я учусь жить в этих условиях. Профессиональная жизнь в тис-
ках тотального отказа от чтения приобрела свои особенности. Чтение в традициях русской культуры — это 
чтение  художественной  литературы.  Вот  без  нее  новое  поколение  научилось  жить.  И  нам  необходимо 
учиться учить новое поколение чтению. И не только художественной литературы. Ибо новое поколение жи-
вет, поглощая визуальную  и слуховую информацию. Почему бы не принимать это содержание жизни ны-
нешних людей как достойную замену чтению?  
Однако  филология  убедительно  учит  не  альтернативному  отношению  к  миру  (или – или),  а  широте 
восприятия мира: и то и другое. Сегодня  с нами молодые  филологи-исследователи,  которые  естественно 
живут и в мире чтения, и в визуальном и слуховом мире. И это придает нашей конференции особый эмо-
циональный  ореол.  Это  рождает  в  нас — старшем  поколении,  прошедшем  через  другую  школу,  особое 
чувство, которое я бы назвала радость-надежда. Не иссушается филологический мир, не иссякает инте-
рес к филологии. Потому что пребывание в филологии — это всегда пребывание в мире Слова, о котором 
мы знаем, что в нем, в Слове, в свернутом виде заключена вселенная со всей ее бесконечностью. В этой 
вселенной Словом создаются новые миры, которые творят художники. Но рядом с мирами Джона Донна и 
Пушкина, Джейн Остен и Достоевского рождаются и существуют миры поменьше и совсем маленькие — 
это миры читателей и тех, кто владеет речью, т.е. каждого из нас говорящего, это миры тех, которые Сло-
вом осваивают и объясняют другие миры. По сути — это мы с вами. 
Мы надеемся и верим, что филология не угаснет. Потому что она, как никакая другая область знания, 
связана  с  памятью. Жизненные  ценности,  составляющие  основу  филологии, всегда будут  противостоять 
жизненным  принципам,  лежащим  в  основе  глобализации.  Глобализация  стирает  в  человеке  «любовь  к 
родному  пепелищу,  любовь  к  отеческим  гробам».  Филология  лелеет  прошлое,  чтит  его,  склоняется  над 
ним, вглядываясь и вдумываясь в слова и словесные картины. Она воскрешает (реконструирует) прошлое. 
Но это не значит, что филология ратует только за прошлое и за привязанность к родным местам. Челове-
чество разное. И всегда будут и генетические домоседы, и те, кому важно мир увидеть — странствовате-
ли,  как  их  называл  К.Н.  Батюшков.  Филология  формирует  и  сохраняет  культурную  идентичность.  Она 
самим  существованием литературы формирует код общения и узнавания, общее наше ядро. Без него мы 
дискретные, разъединенные, одинокие сущности. Потому любите филологию, живите в ней. Учитесь свою 
любовь передавать другим. Ибо в любви всегда есть жертва, без которой любовь превращается в похоть. 
Желаю всем нам праздника, не праздности, а труда. Такие встречи, как сегодняшняя конференция, не 
предполагают  открытий,  а  основываются  на  преодолении  робости,  страха,  лени,  на  возможности  по-
своему посмотреть на многоликий мир Слова. Это возможность поделиться по-своему  увиденным и по-
чувствовать себя в состоянии со-творчества с Творцом, давшим нам Слово. 
На конференции, которая проходит по секциям «Современные парадигмы художественности», «Рус-
ский язык в синхронии и диахронии», «Актуальные вопросы лингвистики и лингводидактики», «Процес-
сы интеграции и методология современных гуманитарных наук», выступят докладчики из вузов Караган-
ды, Астаны, Алматы, Шымкента, Кызылорды, среди них как преподаватели, так и магистранты и студен-
ты. Такое соучастие будет, как мы считаем, интересным и полезным и учителю, и ученику. 
Удачи всем! 
 
 
25 октября 2012 г. 
      
 
 
 
 
 
Т.Т.Савченко, д-р филол. наук, проф. 

Серия «Филология». № 4(68)/2012 
97 
 
 
 
Секция 1 
Көркемдіктің  қазіргі  парадигмалары
   
Современные  парадигмы художественности
 
 
 
УДК 82.1:281.93(19) 
Т.Т.Савченко 
Карагандинский государственный университет им. Е.А.Букетова (E-mail: jul_art@mail.ru) 
Своеобразие «я» в лирической книге Н.Заболоцкого «Столбцы» 
В статье проанализирован субъект речи «я», который в лирической книге выполняет жанрообразую-
щую функцию. В «Столбцах» Н.Заболоцкого «я» меняет свой статус, эпизодически появляясь в семи 
стихотворениях. «Я» существенно отличается от традиционного субъекта речи: это не лирический ге-
рой, а один из персонажей, отличающийся от автора. Исследование позволяет корректировать преж-
нюю трактовку «я» в «Столбцах». 
Ключевые слова: субъектный строй, лирический герой, субъект речи, персонаж, лирическая книга. 
 
Традиционное для лирики высказывание от лица «я» появляется в «Столбцах» очень редко. На 
22 стихотворения объемом 1099 стихотворных строк персонаж с именем «я» эпизодически возникает 
в семи стихотворениях («Белая ночь», «Черкешенка», «Лето», «Пир», «Ивановы», «Обводный канал», 
«Бродячие музыканты»). Это персонаж, представленный скупо и ограниченно: Я шел подальше; И я 
стою; И весело было не мне одному; О штык … и я с тобой, я вижу, я стою, я вынул маленький ки-
сетик; сохнет молодость моя. «Я» в книге — это персонаж. Сегодня мы уточняем место и статус «я» 
в  «Столбцах».  Образ  «я»,  намеченный  контрапунктом  в  стихотворениях  анализируемой  книги,  не 
может быть квалифицирован как лирический герой в том толковании этой категории, в каком она ут-
вердилась  в  теории  и  практике  ХХ  века.  Образ  поэта  в  первой  книге  Н.Заболоцкого  значительно 
сложнее,  чем  тот  образ,  который  предстает  в  форме  «я».  Сегодня  со  всей  определенностью  можно 
утверждать,  что  в  «Столбцах»  нет  лирического  героя  как  единой  личности  со  своей  биографией  и 
судьбой.  Субъекта  «я»  можно  назвать  одним  из  персонажей  книги,  у  которого  появляются  едино-
мышленники,  выступающие  в  форме  «мы».  Такое  проявление  единомыслия  есть  в  стихотворениях 
«Футбол», «Черкешенка», «Ивановы», «Свадьба».  Наполнение  «мы»  оказывается  многообразным. 
Так, в «Футболе» «мы» несет в себе семантику обобщения безличного множества людей. Какую же 
смысловую линию завершает венчающее все стихотворение «мы»? 
«Футбол», в отличие от «Красной Баварии» и «Белой ночи», заключает в себе иносказание. Фор-
вард — нападающий — это всегда инициативный, опережающий всех. На нем ответственность быть 
и стратегом, и тактиком. Он всегда быстрее всех. А потому и сопротивление ему, столкновения его с 
другими непременные, обязательные. Сила этих столкновений так велика, что она ломает, губит фор-
варда.  И  этим  обусловлено  не  радостное  заключительное  высказывание  «мы  живем»,  а  констати-
рующе обреченное, интонационно завершающееся точкой. Без форварда жизнь приобрела вялое те-
чение и обыденность: 
 
Над землею 
заря упала глубока, 
танцуют девочки с зарею 
у голубого ручейка; 
все так же вянут на покое 
в лиловом домике обои, 
стареет мама с каждым днем…. 
Спи, бедный форвард! 
Мы живем [1; 344]. 

Т.Т.Савченко 
98 
Вестник Карагандинского университета 
Стих «Спи, бедный форвард!» предстает в важном семантическом значении: смотри, какая спо-
койная жизнь. Она течет по своим естественным законам: девочки танцуют, обои ветшают (вянут), 
мама стареет. Жизнь идет. Мы живем. А ты рвался в бой, первым нападал. И что? Ты в могиле, а мы 
живем. 
В этом стихотворении нашла отражение обывательская философия жизни, которая может быть 
сведена к следующему: зачем рваться в бой? Что ты хочешь от этого получить? Живи спокойно. Ина-
че  вынесут  тебя  ногами  вперед («задом  наперед»).  Объективное  повествование  призвано  выразить 
авторскую мысль. Но автор — носитель обывательской позиции? Вот здесь-то и спрятана истинная 
позиция автора. Он предстает перед читателем ироничным, уводящим истинный смысл в подтекст. 
Возникает мысль об амбивалентной авторской позиции. Финальная строфа «Футбола» выламывается 
из стиля, заданного предыдущим текстом. В первых четырех строфах глаголов, обозначающих пре-
имущественно движение, 22 (ликует, летит, стукается, танцует (дважды), хватают, поят, свали-
лись, расправил, слетает, бьет, падает, вертится (дважды), дымится, откроет, пали, вытер, при-
ходит, вставляет, открылся, деепричастие бренча). В заключительной строфе глаголы обозначают 
чаще процесс увядания, старения (сохнет, спи, вянут, стареет). А главное — содержание предшест-
вующего текста таит в себе некую неясность, логическую несостоятельность. Читатели не однажды 
отмечали  эту  смысловую  (содержательную)  затемненность.  Поэт  Яков  Хелемский  вспоминает: 
«Многократно перечитывая стихотворение «Футбол», увлекшее меня, я все никак не мог уяснить, что 
же произошло с бедным форвардом — то ли он смертельно травмирован во время матча, то ли его 
ночью мучают кошмары?» [2]. Разделяет такое понимание «Футбола» И.Е.Лощилов: «Мы никогда не 
поймем, что же произошло с бедным форвардом» [3]. 
Заключительная пятая строфа начинается с изображения надгробия с рисунком и надписью: 
 
Над ним два медные копья 
упрямый шар веревкой вяжут, 
с плиты загробная вода 
стекает в ямки вырезные 
и сохнет в горле виноград. 
 
Завершилась одна жизнь. Продолжается жизнь многих оставшихся, которые объединены место-
именной  формой  «мы».  За  этим  «мы»  бесконечное  неиндивидуализированое  множество,  даже  не 
единомышленников, а любых единиц, составляющих множество. 
Значимо связано с «Футболом», занимающим третью позицию в 1 части книги, стихотворение 
«Черкешенка», находящееся на той же третьей позиции во 2 части. Заглавия перекликаются по прин-
ципу схождения — расхождения. Заглавие второго стихотворения вызывает ассоциации с произведе-
нием А.Пушкина. Известно, что одна из южных поэм — «Кавказский пленник» — имела вариант за-
главия — «Черкешенка». В письме к В.П.Горчакову осенью 1822 года поэт писал: «Конечно, поэму 
приличнее было бы назвать «Черкешенкой» — я об этом не подумал» [4;55]. Поэт особо выделял эту 
героиню. В черновике письма Н.И.Гнедичу от 29 апреля 1822 года поэт пишет: «Черкешенка моя мне 
мила, любовь ее трогает душу» [4; 384]. В поэме А.Пушкина предстает Кавказ, его природа, изобра-
жение национальной жизни: «Черкесы, их обычаи и нравы занимают большую и лучшую часть моей 
повести» [4; 55]. В стихотворении Н.Заболоцкого редкие приметы быта обозначены лаконично, как 
располагает к этому лирика. Но переклички с Пушкиным очевидны: 
 
В час ранней, утренней прохлады, 
Вперял он любопытный взор 
На отдаленные громады 
Седых, румяных, синих гор. … 
И в их кругу колосс двуглавый, 
В венце блистая ледяном, 
Эльбрус огромный, величавый, 
Белел на небе голубом [5; 97]. 
Когда заря прозрачной глыбой 
Придавит воздух над землей, 
С горы, на колокол похожей, 
Летят двускатные орлы; 
а там за ними, наверху, 
вершиной пышною качая, 
старик Эльбрус … [1; 346–347] 
 
 

Своеобразие «я» в лирической книге... 
Серия «Филология». № 4(68)/2012 
99 
Гибель черкешенки и у А.Пушкина, и у Н.Заболоцкого изображена чрезвычайно лаконично: 
 
Вдруг волны тихо зашумели, 
И слышен отдаленный стон… [5] 
и трупом падает она, 
смыкая руки в треугольник. /…/ 
и спит она … [1] 
 
Посмотрим на переклички с «Футболом». Тема смерти объединяет эти два стихотворения в не-
кое семантическое единство. И в том, и в другом стихотворении смерть героев оказывается странной, 
таинственной, необусловленной ни внешними, ни внутренними обстоятельствами. В таком толкова-
нии  смерти  проступают черты  философии  Н.Заболоцкого.  Смерть  всегда неожиданна,  таинственна. 
Она нередко прерывает земной путь в момент творческого расцвета: форвард гибнет в момент яркой, 
красивой, вдохновенной игры: «Ликует форвард на пожар,/ свинтив железные колена,/ но уж из горла 
бьет фонтан, / он падает, кричит: измена!»; Черкешенка умирает в момент страстного пения: «Терек 
мечется  в  груди, / ревет  в  разорванные  губы».  Смерть — это  сон.  В  «Футболе»  мысль  о  том,  что 
смерть — сон, повторяется четырежды: Здесь форвард спит / без головы; / Спи, форвард, задом напе-
ред!/ Спи, бедный форвард/ … Спи, бедный форвард! В «Черкешенке» эта мысль высказана однажды: 
«Они на трупик известковый / венец построили свинцовый, / и спит она … прости ей Бог!». 
Своеобразно  организована  субъектная  структура  «Черкешенки».  Стихотворение  состоит  из  че-
тырех строф (12+12+8+8) и пяти предложений: одна строфа — одно предложение, лишь третья стро-
фа  распадается  на  два  предложения.  Это  замечание  важно  для  понимания  субъекта  речи  первой 
строфы. Восприятие первой строфы таково, что, погружаясь в ее содержание от начала к концу стро-
фы,  читатель  слышит  голос  повествователя,  который  разворачивает  картину  пейзажа,  воспринятую 
объективно со стороны. Повествователь, кажется, местоименно не обозначен, не назван: 
 
Когда заря прозрачной глыбой 
придавит воздух над землей, 
с горы, на колокол похожей, 
летят двускатные орлы; 
идут граненые деревья 
в свое волшебное кочевье; 
верхушка тлеет, как свеча, 
пустыми кольцами бренча; 
а там за ними, наверху, 
вершиной пышною качая, 
старик Эльбрус рахат-лукум 
готовит нам и чашку чая [1; 346]. 
 
Появление в последнем стихе субъекта речи, выступающего в местоименной форме «нам», из-
меняет читательское восприятие высказывающегося. Им оказывается не повествователь, а многого-
лосый «мы» (нам). Кажется, и вторая и третья строфы принадлежат тому же субъекту речи: 
 
И выплывает вдруг Кавказ 
пятисосцовою громадой, 
как будто праздничный баркас, 
в провал парадный Ленинграда, 
а там — черкешенка поет… 
 
Нева Арагвою течет, 
а звездам — слава и почет… [1; 347]. 
 
Однако никаких речевых признаков, подтверждающих принадлежность высказывания субъекту 
речи, выступающему в форме «мы», во второй и третьей строфах нет. Двоение, неясность, неопреде-
ленность свойственны не только субъектной стороне этого стихотворения. Они присутствуют и в об-
разе «я», вдруг появившемся в последней строфе: 
 

Т.Т.Савченко 
100 
Вестник Карагандинского университета 
И я стою — от света белый, 
я в море черное гляжу, 
и мир двоится предо мною 
на два огромных сапога — 
один шагает по Эльбрусу, 
другой по-фински говорит, 
и оба вместе убегают, 
гремя по морю — на восток [1; 347]. 
 
Изображенное  в  этой  строфе  не  просто  загадочное,  а  фантастическое.  Многое  должно  соеди-
ниться в «я», чтобы быть белым («И я стою — от света белый»). Это и белая одежда, и свет не солн-
ца, а, вероятно, утренний рассвет, когда еще не поднялось солнце. Обратимся к началу стихотворе-
ния: «Когда заря прозрачной глыбой / придавит воздух над землей». «Я в море черное гляжу» — ге-
рой глядит не в Черное море, а, вероятно, в Балтийское. Какая гигантская картина открывается взгля-
ду «я»: два огромных сапога, шагающих в невообразимом размахе — один сапог на Эльбрусе, другой 
— на Скандинавском полуострове. А дальше они соединяются и «убегают... на восток». 
Внешне субъект речи «я» статичный и одномерный: я стою и гляжу. И.Лощилов определяет это 
«я»  как  «лично-всеобщее» [3]. Картина,  воспринятая  этим  «я»,  многомерная.  Но  ее  трудно  вообра-
зить. Содержание ее может быть опредмечено не словесным искусством, а живописным. Зрительную 
предметность стихам Н.Заболоцкого могут дать полотна Марка Шагала, Петра Филонова, творчество 
которых  поэт  знал  и  любил [6].
 
Высказывающийся  местоименно  не  проявлен,  но  его  присутствие 
угадывается. Как это обнаруживается? Стихотворение «Красная Бавария» начинается традиционным 
для эпоса повествовательным высказыванием. Оно воплощает безучастный взгляд со стороны на не-
что, совершавшееся в грамматически прошедшем времени, в замкнутом пространстве. В первой стро-
фе повествователь сосредоточен на картине метафорически названного пивного бара — бутылочный 
рай.  Эта  картина — окно,  отраженное  в  бокале  пива.  Это  движущаяся  картина:  окно  в  бокале  под 
электричеством плавает, блестит, садится. Каждый последующий стих изображает новые стадии из-
менения картины. Эти изменения бесконечны. Повествователь прерывает изображение изменяющей-
ся картины и в бессилии суметь запечатлеть эти изменения останавливается: 
 
В глуши бутылочного рая, 
где пальмы высохли давно, — 
под электричеством играя, 
в бокале плавало окно; 
оно на лопастях блестело, 
потом садилось, тяжелело; 
над ним пивной дымок вился… 
Но это описать нельзя (Выделено нами. — С.Т.) [1; 340]. 
 
В последнем стихе Н.Заболоцкий выразил бессилие поэтического языка перед жизненной слож-
ностью и жизненным разнообразием. Популярная для русской поэзии тема, берущая начало в творче-
стве  В.Жуковского  (Что  наш  язык  земной  пред  дивною  природой — «Невыразимое»),  Ф.Тютчева 
(Как сердцу высказать себя — «Silentum»), нашла выразительное продолжение у Н.Заболоцкого. 
Присутствие  высказывающегося  в  последнем  стихе  строфы  дает  слом  заданному  ракурсу  изо-
бражения.  В  этом  высказывании  своеобразно  заявлено  участливое  присутствие  того,  кто  этот  мир 
воспринимает. Необычность высказывания в том, что оно безличное. Но это единственное в стихо-
творении  обозначение  присутствия  высказывающегося  повествователя.  Дальше  он  растворяется  в 
тексте. Как и эпическому повествователю, так и повествователю этого лирического текста открыто и 
доступно только внешнее действие и поведение. 
В «Белой ночи» доминирует та же повествовательная форма высказывания. В начале стихотво-
рения обнажено присутствие не обозначенного субъекта речи в своеобразной форме: графически не 
оформленная прямая речь некоего высказывающегося, приглашающего некоего адресата речи взгля-
нуть на странный мир: 
 

Своеобразие «я» в лирической книге... 
Серия «Филология». № 4(68)/2012 
101 
Гляди: не бал, не маскарад, 
здесь ночи ходят невпопад, 
здесь от вина неузнаваем, 
летает хохот попугаем… [1; 342] 
 
Т.е.  гляди,  это  не  торжественный  праздник  и  не  игра  с  переодеваниями.  Это  праздное  бытие 
оборотней, лишившихся человеческого облика. Естественный целостный мир замещен дискретными 
элементами: неестественное веселье, стенающая любовь, не то сирены, не то девки зовут «прижаться 
к губам», огненные фейерверки, густой дым в свете белой ночи — все это оказывается в одном ряду. 
С  точки  зрения  общего  непорядка  зримо  изображены  ночи: «ночи  ходят  невпопад».  Ночь  заблуди-
лась, ее нормальная темнота заместилась белым светом. Природа сбилась с ритма. Исчез и целый че-
ловек. Он присутствует физиологической своей стороной: «летает хохот попугаем». Это выразитель-
ное  изображение  хохочущих  пьяных  людей.  Так  рождается  некое  единство  другого  мира — мира, 
лишенного  гармонии  и  красоты.  Н.Заболоцкий  изображает  движущуюся  панораму:  первая  строфа 
запечатлела то, что происходит сейчас и здесь, четвертая, пятая строфы изображают мир подальше, 

жүктеу 5.04 Kb.

Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   30




©emirb.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет