Вгик в моей жизни



жүктеу 223.64 Kb.

бет1/20
Дата08.09.2017
өлшемі223.64 Kb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

Кишинев 2012

Андон, Виктор
Репортаж с высоты 80 : Исповедь кинематографиста / Виктор Андон.
 - К. : Б. и., 2012 (Tipogr. “Elan Poligraf” SRL). - 244 p.
300 ex.
ISBN 978-9975-66-268-0.
CZU 791
А 65
Художник - Анатолий Смышляев

3
ВГИК В МОЕЙ ЖИЗНИ 
В начале ноября 2009 года я был приглашен на 90-летие ВГИКа.  В 
Москве я не был с 1996 года. В последний раз я ездил туда вместе с 
нашим  ректором  Международной  Академии  экономического  права  и 
аудиовизуальных искусств Николаем Семеновичем Погольшей. Реши-
ли наладить контакт с Альма Матер, раздобыть новые программы по 
истории кино, кинодраматургии, операторскому мастерству, поскольку 
эти специальности существовали и в нашем молодом вузе. Тогда я за-
нимал должность декана кинофакультета, заведующего кафедрой кино 
и телевидения. К тому же на то время меня ещё многие там помнили и 
в кабинете истории кино, и на кафедре, которой ведал в ту пору Марат 
Павлович Власов. Ректором в то время был А.В.Новиков, сменивший 
на этом посту В.Н. Ждана. Оба меня хорошо знали ещё по студенче-
ским годам и по заочной аспирантуре. 
Жили мы несколько дней в новом многоэтажном студенческом об-
щежитии,  недалеко  от  проспекта  Мира,  аккурат  напротив  известной 
мухинской  скульптуры  “Рабочий  и  колхозница”,  ставшей  эмблемой 
“Мосфильма”.  Свою  программу  этого  визита  мы  выполнили  полно-
стью.  Разжились  необходимой  литературой,  методическими  пособия-
ми. Договорились поддерживать творческие связи между нашими вуза-
ми и заключить в будущем официальный договор о таком сотрудниче-
стве. Правда, из-за неповоротливости нашего руководства этот договор 
официально так и не был подписан.
Побывал я также в НИИ киноискусства в Дегтярном переулке 8, где 
приобрёл новые издания по киноведению, в том числе и свежие номера 
“Киноведческих записок”, которые издавались ежеквартально. Всё это 
помогло  нашему  молодому  вузу  в  налаживании  учебного  процесса  и 
подвигло на создание собственных программ по кинодисциплинам, ко-
торые вскоре были изданы малым тиражом и использовались мною не 
только в нашем вузе, но и в Институте искусств, где я читал курс исто-
рии мирового и национального (молдавского) кино, а позже и в Славян-
ском университете. 
С той памятной поездки прошло 13 лет. Тогда ещё во все бывшие 
республики СССР можно было ездить по общегражданскому “серпа-
стому,  молоткастому”  советскому  паспорту.  Правда,  в  нём  уже  стоял 
штампик,  свидетельствующий  о  том,  что  я  “гражданин  Республики 
Молдова”, и на границе с Украиной и Россией строго следили, чтобы 
такой штампик в общегражданском советском паспорте стоял. На этот 

4
раз мне уже пришлось выправлять заграничный паспорт, с которым те-
перь  можно  ездить  без  визы  не  только  в  бывшие  республики  Союза,  
но и во все страны мира, правда, при наличии визы дипломатических 
представительств этих стран. 
Но вернёмся к моей вгиковской эпопее.
Впервые о ВГИКе я узнал ещё будучи студентом сорокского библи-
отечного техникума, где учился с 1946 по 1949 год. Лето проводил в 
родной Грушке. Сюда на отдых “дикарями” приезжали многие москви-
чи и ленинградцы. Дивные сады над Днестром, дешевизна продуктов и 
проживания в крестьянских домах привлекала многих. Через знакомых 
сведения о молдавском рае быстро распространялись, и поток отдыха-
ющих из России ежегодно увеличивался.
Как-то к соседям на лето приехала семья из Москвы. С ними были 
две девушки-студентки. Одна из них оказалась студенткой экономиче-
ского факультета ВГИКа, очень красивая, элегантная, весёлая и общи-
тельная.  Я  подозревал,  что  она  не  прошла  по  конкурсу  на  актёрский 
факультет и решила всё же попробовать себя в качестве экономиста ки-
нопроизводства. 
У нас был прекрасный сад на берегу Днестра. Можно было всё лето 
купаться в речке, фруктов было достаточно. На сельском базарчике, со-
биравшемся в нашем селе по средам, можно было купить необходимые 
продукты – молоко, творог, сметану, яички, а хлеб покупали или в мага-
зине или крестьянской выпечки.
В долгих беседах с Наташей (так, кажется, звали вгиковку) я многое 
узнал о киноинституте, о том, что актерское мастерство и кинорежиссуру 
там преподают Тамара Макарова и Сергей Герасимов, и что спектакль 
по роману А. Фадеева “Молодая гвардия” с ученической сцены шагнул в 
фильм с участием студентов их мастерской Нонны Мордюковой, Вячес-
лава  Тихонова,  Сергея  Гурзо,  Музы  Крепкогорской,  Инны  Макаровой, 
Людмилы Шагаловой и других. Фильм С.А. Герасимова в ту пору уже 
шёл на экранах Молдавии, я его видел в Сороках, восхищался игрой ак-
тёров. К тому же по литературе мы творчество А. Фадеева проходили, и 
я завидовал молодой вгиковке, что она причастна к этому волшебному 
миру кинотворчества и ежедневно имеет возможность лицезреть кори-
феев советского кино и известнейших киноактёров, своих сокурсников.
Правда, мне тогда и в голову не приходило, что я когда-нибудь буду 
учиться  во  ВГИКе  и  сам  буду  соприкасаться  и  дружить  с  будущими 
знаменитостями,  теми  же  Сергеем  Герасимовым  и  Тамарой  Макаро-
вой, а также их новыми воспитанниками Николаем Губенко, Жанной 

5
Прохоренко, Жанной Болотовой, Серёжей Никоненко, с параллельным 
актёрским курсом, где учились Володя Ивашов, Светлана Светличная, 
Лариса Лужина и др.
Тогда мне предстояло ещё год учиться в библиотечном техникуме, 
а потом ещё почти четыре года трудиться на различных должностях в 
системе  культпросвет  работы  и  два  года  учиться  на  филологическом 
факультете Кишинёвского госуниверситета.
Кино я, конечно, очень любил. Ещё когда наша семья жила в Одессе, 
в военном городке, там же был гарнизонный клуб и ежедневно показыва-
ли 2-3 сеанса различных кинофильмов. Там я впервые посмотрел “Чапа-
ева”, “Путёвку в жизнь”, “Встречный” и другие лучшие наши фильмы. 
К тому же, всего в полукилометре от военного городка на Пироговской 
7/9, где мы жили, на Пролетарском (Французском) бульваре располага-
лась Одесская киностудия (или Черноморская кинофабрика, как потом 
её называли) и мы, пацанята, лазили через забор киностудии и, раздобыв 
в мусорных ящиках обрывки плёнки, делали из них так называемые “ра-
кеты”. В ту пору киноплёнка делалась на нитрооснове и горела быстро, 
как порох. Через многие годы из противопожарных соображений её ста-
ли делать на триацетатной основе и она не горела, а только плавилась. 
Но тогда она доставляла нам, мальчишкам, много радостей.
Играла наша ребятня исключительно в “Чапаева”, которого я тогда 
посмотрел девять раз, а потом мы садились в трамвай, чаще на поднож-
ки или на буфер, и ездили далеко за город на 16-ю станцию Большого 
фонтана, где в ту пору снимались батальные сцены фильма “Пётр Пер-
вый”. Мой отец Даниил – старший политрук Краснознамённой Пере-
копской  дивизии  со  своими  красноармейцами,  переодетыми  в  форму 
петровских войск, участвовал в этих съёмках.
В Одессе я увлечённо занимался в кружках “Рисования и лепки” и 
даже  получил  поощрительный  приз  за  рисунок  “Конькобежцы”,  вы-
ставленный  в  Одесском  Доме  Красной  Армии  –  набор  акварельных 
красок, карандашей и альбом для рисования.
Моё  эстетическое  образование  внезапно  прервалось  арестом  Отца 
в ночь на 11 мая 1938 года. Нас немедленно выселили из двухкомнат-
ной квартиры на Пирогова 7/9 и, погрузив наши нехитрые пожитки на 
грузовик, увезли на самый край трамвайной линии Большого фонтана, 
откуда до города на трамвае нужно было добираться почти час, а билет 
стоил 90 копеек. При маминой зарплате на пивзаводе – 260 рублей – 
наши с братом поездки в школу и матери на работу обходились в кру-
гленькую сумму. А ведь на что-то надо было жить. 

6
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ 
Продав всё, что можно было продать, мать решила уехать с нами в 
родную Грушку, где у нас сохранился собственный небольшой домик, 
в котором временно жила сестра отца Акулина. Последнюю передачу в 
Одесскую тюрьму мать отнесла, написав обратный адрес – село Груш-
ка, и отец догадался, что мы из Одессы уехали. 
Об отце и о его мытарствах на Колыме и в Сибири отдельный разго-
вор, а мы с матерью и старшим братом Володей стали снова сельскими 
жителями. Володе было легче. В Одессе он учился в украинской школе 
и продолжил учебу в 6-м классе с. Кузьмин в 5 км от Грушки. В нашем 
селе до войны русской школы не было. Была молдавская семилетка и 
украинская начальная школа, куда меня и определили. 
Молдавского, родного языка я почти не знал, хотя мать и отец между 
собой разговаривали часто по-молдавски, а украинский язык был ближе 
к русскому и, поскольку я первый класс в Одессе закончил на русском, 
пришлось идти во второй класс украинской школы.
Когда меня туда записывали, случился смешной казус. Учительница 
спросила меня на украинском: – Як твое призвище? – что означало: – 
Как твоя фамилия? Я же, не зная украинского, очень смутился: “Почему 
она спрашивает о моём прозвище?” А что, фамилия её не интересует? 
И я, покраснев, пролепетал: – Фурсик. Учительница рассмеялась, а я 
стоял, ничего не понимая. Тогда учительница поправилась: – Фамилия 
твоя как? Тут уж я понял, в чём дело: – Андон.
А “Фурсиком” дворовые ребята с Пирогова 7/9 звали меня потому, 
что мой старший брат, видя, что я в опасности и мог попасть под трам-
вай, что однажды чуть не случилось, кричал мне по-молдавски: – Витя, 
фузь!  На грушанском диалекте это означало: – Витя, беги! А мои свер-
стники,  не  зная  молдавского,  принялись  меня  дразнить:  “Витя,  фус”, 
или Витя-Фурсик. Так эта кличка в Одессе и прилепилась ко мне, а в 
Грушке меня никто так не называл. 
Молдавским, на нехитром грушанском диалекте, я быстро овла-
дел. Собственно говоря, в подсознании у меня оставался некоторый 
запас молдавских слов, а в школу я продолжал ходить украинскую, 
и окончил четыре класса на украинском языке перед самой войной 
в 1941 году. 
Хорошо помню день 28 июня 1940 года, когда Красная Армия во-
шла  в  Бессарабию.  Наше  село  вдруг  наводнил  целый  кавалерийский 

7
полк. Духовой оркестр (все музыканты на лошадях) проследовал, играя 
какой-то марш, мимо нашего дома, и расположился в огромном быв-
шем  помещичьем  яблоневом  саду  над  Днестром.  Однако  румынские 
пограничники и администрация покинули село Немировку на правом 
берегу без всякого сопротивления, и кавалерийский полк снялся ночью 
по тревоге из облюбованного сада и ушёл на север вдоль границы. 
Из Одессы в Грушку мы приехали в ноябре 1938 года. Наш домик 
был в целости и сохранности, поскольку, уезжая с отцом в Москву в 
августе 1930 года, мы оставили здесь всю утварь и все наши нехитрые 
пожитки, а, приезжая из Одессы в отпуск на родину, жили не в нашем 
домике, а у родителей матери у деда Потапа и бабушки Параскицы. Се-
стра отца – Акулина, или тётя Килия, как мы её звали, сохранила за эти 
8 лет нашего отсутствия и оставшиеся вещи, и утварь, вплоть до дере-
вянного корыта, где наша мама месила для выпечки хлеб. 
1938 год выдался для Грушки урожайным. Осенью все колхозни-
ки получили на каждый трудодень по 3,5 килограммов пшеницы. В 
каждом  доме  пекли  белый  хлеб.  В  каждом  подворье  был  молочный 
скот, росли свинки, куры, утки. Нам с матерью предстояло целый год 
ждать, чтобы мать смогла получить на свои заработанные трудодни 
пшеницу и другие продукты, полагающиеся за работу в колхозе. Но 
этот год надо было как-то прожить. Выделили полагающиеся нам 80 
соток  приусадебного  участка,  где  мы  могли  сеять  кукурузу,  сажать 
картошку, выращивать другие овощи, но это предстояло делать вес-
ной. А сейчас… 
Спасло нас то, что в селе жили и родители отца, и родители матери, 
а также дядья и тётки родителей, которые весь этот год, до будущего 
урожая,  нам  чем  могли,  помогали.  Трудились  в  колхозе  две  сестры 
отца  –  Ирина  и  Акулина,  старший  брат  отца  Аксентий  работал  ко-
нюхом в колхозе, брат матери – Алексей – ездовым, а сёстры матери 
Марийка и Лукерия – в полевой бригаде.
Мать до весны тоже не сидела без дела, а занималась ткачеством, 
пряла для людей села шерсть, вязала на спицах и крючком носки, рука-
вицы. В общем, зарабатывала нам с братом на пропитание. Зерно той 
осенью было недорогим, и мать купила несколько мешков пшеницы, 
которую мы смололи и хлебом были обеспечены на весь год. Для этого 
матери пришлось продать своё новое пальто, которое она сшила ещё 
перед арестом отца из двух отрезов синего габардина, полученного им 
для галифе. 

8
ГОД БЕЗ ОТЦА
Каким был этот первый год без отца, далеко от ставшей родной Одес-
сы, от ласкового моря, где я научился плавать, наконец, где познал пер-
вые радости творческих успехов, гордясь своими “Конькобежцами”?
К  сельскому  быту  я  привык  быстро.  Быстро  нашёл  новых  друзей, 
своих  сверстников.  Почти  все  они  росли  без  отца,  лишь  с  матерями. 
У одних, таких, как Федя Шевченко, отец тоже был репрессирован и 
где-то пропадал в лагерях. Ваню Гурова и Петю Шорина воспитывала 
бабушка, Ваня Михайловский со своей сестрёнкой тоже воспитывались 
только полуслепой матерью. Только у Марьянека Кисилевского были и 
отец, и мать. Их семья была многодетной. Кроме родителей, в ней вос-
питывались десять детей. Старшая Анна уже не жила в Грушке, осталь-
ные – Бронек, Сташек, Казек, Зося, Щенсю, Марьянек, Ядвига и Юзек 
жили со своими родителями в доме, который стоял через улицу от на-
шей хатёнки. Отец моего ровесника – Марьянека – был сыном панского 
кучера. Мать рассказывала мне, что это был холёный поляк, приехав-
ший вместе с паном Щенславом Мелабдзенским в Грушку, где он возил 
его в карете, запряженной четвёркой белых лошадей цугом. 
Имение помещицы Зои Родзянко помещалось в пяти километрах от 
Грушки, где были и конезавод, и построенное по европейскому образ-
цу хозяйство с мощным паровиком, фермами племенных коров. Сама 
Зоя Родзянко здесь не жила. Отец мне рассказывал, что она приезжала 
сюда очень редко, а имением управлял пан Мелабдзенский, имевший 
большой дом и в Грушке, а также прекрасный яблоневый сад на берегу 
Днестра с десятками сортов яблок. Поскольку сад этот был на самом 
берегу Днестра, по которому в то время проходила граница с Румынией, 
доступ моих односельчан туда не осуществлялся. Он был в ведении по-
граничников. Когда мы с отцом приезжали в Грушку в отпуск из Одес-
сы, начальник заставы, с которым он был знаком, приглашал его в этот 
сад поесть яблок, а он брал нас с братом с собой. Позже, когда граница 
отодвинулась на Прут, колхозным сторожем в этом саду был мой дед по 
матери – Потап Филиппович, и я также часто приходил к нему в гости, 
принося для него нехитрый обед, приготовленный моей бабушкой Пра-
сковьей Семёновной, добрейшей души человеком, впрочем, как и все 
наши бабушки. 
В сезон сбора яблок дед Потап постоянно жил в саду, устроив себе 
шалаш из камыша, а мамалыгу варил в чугунке прямо перед шалашом. 
В то лето 1940 года с ним произошел случай, о котором несколько меся-

9
цев говорила вся Грушка: дед Потап голыми руками справился с матё-
рым волком. А было это так.
После утреннего обхода сада, дед вернулся к своему шалашу и толь-
ко хотел войти вовнутрь, как из шалаша прямо к нему на грудь прыгнул 
серый хищник. К тому времени деду Потапу было лет около 70-ти. Но 
был он крепким, не робкого десятка. Он как-то изловчился и схватил 
волка за нижнюю челюсть, крепко сжав одной рукой. Волк извивался, 
стараясь высвободиться, но дед не упускал хищника, понимая, что он 
может его загрызть. Но что делать дальше? Кое-как он дотащил волчару 
до своего костерка, где на двух камнях готовил себе еду. Рукой, которой 
держал волка за нижнюю челюсть, положил голову хищника на один 
камень, а другим камнем стал изо всех сил бить его по голове, пока тот 
не испустил дух. 
Немного придя в себя от такого стресса, он освежевал волка, сняв с 
него шкуру, которую потом сдал в контору “Заготживсырьё”. Правда, 
деду потом пришлось получить целую порцию уколов - прививок от 
бешенства. Но вся деревня его потом зауважала ещё больше. До этого 
моего деда знали только как хорошего плотника и талантливого пасеч-
ника, имевшего пару десятков ульев, да и как человека, который одним 
из первых в селе посадил виноградник европейских сортов, а теперь он 
прославился ещё и как охотник, который может хищника взять голыми 
руками. В нашем селе было всего два человека с таким редким име-
нем, как Потап. И когда между сельчанами возникал разговор о каком-
нибудь из них: который Потап? Обычно следовало дополнение: – Да 
тот, который голыми руками волка завалил. Умер дед Потап в голодном 
1947 году от дизентерии. 
Другой мой дед – Марк Родионович – был человеком иного склада. 
Несколько нелюдимый, самолюбивый и, прямо скажем, – эгоист. Был 
он совершенно неграмотным, но счёт знал хорошо. Когда он напивался 
и приходил домой “на бровях” – и дети, и бабушка моя Агафья Иоси-
фовна прятались, чтобы не попасть под его горячую руку. А он, распа-
ляясь, кричал:
– Я вам всем сейчас покажу! Я не просто человек, а полтора человека. 
По-молдавски это звучало ещё комичней: – Еу сынт ун ом ши о букатэ! 
Родители деда Марка – в прошлом крепостные крестьяне. Прадед Ро-
дион был строителем, известожегом. В ту пору вместо цемента использо-
вали гашеную известь. На этой работе он потерял зрение. Пары́  гашеной 
извести разъели ему глаза. Мой отец помнит его только слепым. Праба-
бушка Агафья – тоже из крепостных, но из другого, украинского села – 

10
Шершенцы,  землями  которого  также  владела  Зоя  Родзянко.  Жениться 
крепостным разрешали лишь на тех, кто принадлежал одному и тому же 
помещику. Так что и в моих жилах есть частица украинской крови. 
Бабушка Агафья, по отцу, тоже была абсолютно неграмотной, но зна-
ла наизусть все крестьянские обряды – свадебные обычаи, различные за-
говоры от сглаза, от порчи, от страха и пр. К ней приходило на консуль-
тации по тем или иным заговорам полсела. Она никому не отказывала. 
Когда у кого-то из новорожденных болел животик – шли к бабке Агафье 
и она, как-то по-особенному, развернув ребёнка на 180°, ставила селезён-
ку на место. По-молдавски это называется “де-а рынза ынтоарсэ”.
Память у неё была феноменальная. Она наизусть знала сотни фоль-
клорных баллад и сказаний, колядок и новогодних поздравлений, и всё в 
стихах. Многие из них я запомнил наизусть. Некоторые записал, правда, 
потом все они где-то затерялись. Некоторые сохранились в записях моего 
отца. Для меня бабушка была, как для Пушкина Арина Родионовна, и я 
всегда вспоминаю о ней с большой теплотой и нежностью. Её колядки и 
новогодние поздравления помогли мне стать заводилой во всех новогод-
них празднествах и даже приносили некоторый доход как солисту. 
19 марта 1944 года наше село было освобождено от оккупантов и 
я снова вернулся в 6-й класс украинской школы. Тогда не было не то 
что учебников, но даже тетрадей, и школьники писали свои конспек-
ты    на  старых  газетах  чернилами  из  сока  бузины.  Я  на  свои  деньги, 
заработанные на колядках, смог купить себе на базаре в соседнем селе 
Кошница две общие тетради (их присылали в посылках фронтовики) и 
все записи, по всем предметам делал в этих тетрадях. Чтобы помести-
лось больше текста, тетради в арифметическую клеточку разлинеивал 
наполовину и писал мелким почерком. Эти тетради, как реликвия, по-
том служили ещё нескольким выпускам нашей украинской семилетки, 
переходя по наследству, пока вообще не затерялись. 
Но  вернёмся  в  предвоенные  годы.  Мать  стала  работать  в  табачной 
бригаде колхоза имени Артёма. В селе Грушка до войны насчитывалось 
около трёх тысяч человек. Семьи были чаще многодетными. У наших со-
седей – Кисилевских – десять детей, у маминой сестры Ликерии – девять 
(десятый умер при родах). Были в Грушке и другие семьи, где было по 
7-8 детей, а, в основном, от трёх до пяти. Поэтому и в сельской школе 
приходилось учиться в две смены. Молдавская семилетка помещалась в 
бывшей резиденции пана Мелабдзенского (с 5 по 7 классы), а начальная 
молдавская школа в обычном сельском доме в двух комнатах. Первый и 
второй классы занимались до обеда, третий и четвёртый – после обеда. 

11
До войны в Грушке была лишь украинская начальная школа. Кто хо-
тел продолжить учебу в семилетней школе, должен был пешком идти в 
соседнее украинское село Кузьмин, где была семилетка. Брат мой Володя 
ходил туда два года и окончил семилетнюю школу уже перед войной.
Меня эта участь миновала. В июле 1941 года Грушка была оккупиро-
вана немецко-румынскими войсками, и украинскую школу в Грушке во-
обще ликвидировали. В пятом классе я учился уже на румынском языке. 
Поскольку я был сыном коммуниста, меня в своё время не крестили, 
но румынская администрация решила навести в этом деле порядок: всех 
некрещёных в советское время детей обязали креститься. Церковь в на-
шем селе не работала с начала 30-х годов. Попа не было. Иконы, правда, 
никто не трогал, и в первые же месяцы после оккупации здесь продол-
жились церковные службы. Службы велись на румынском языке военны-
ми священниками, которые также преподавали в нашей школе религию. 
Трижды за время занятий – перед первым уроком, после большой переме-
ны и в конце последнего урока мы всем классом должны были молиться. 
Молитвы были разными: утренняя, обедняя и вечерняя. Читал молитву 
дежурный по классу, а все остальные ученики, повернувшись к образам 
и молитвенно скрестив руки, шевеля губами, повторяли слова молитвы. 
Учили  нас  те  же  учителя,  что  и  в  советское  время.  Для  меня  это 
было очень странно, потому что тогда они говорили нам одно, а теперь 
другое. Иногда от своих же учителей получали затрещины. Один раз, 
на уроке географии я позволил себе вольность отклониться от темы и 
неудачно пошутить, учительница тут же больно дёрнула меня за ухо, 
чтобы я не своевольничал. Особенно зверствовал наш директор Иван 
Давыдович. Нерадивых или нашкодивших учеников он ставил на ко-
лени в угол класса, подсыпав под голые колени кукурузные зёрна, ко-
торые впивались своими острыми краями в кожу. Было очень больно. 
Правда, этой кары мне как-то удалось избежать. После освобождения 
Грушки советскими войсками Иван Давыдович был призван в армию, 
попал в штрафной батальон и с войны не вернулся. Остальные учителя, 
за малым исключением, продолжали учительствовать там же в школе. 
Правда, я вернулся в свою украинскую школу в шестой класс потому, 
что  в  Грушке  решили  открыть  украинскую  семилетку.  Если  бы  я  за-
хотел остаться в молдавской – мог бы учиться уже в седьмом классе 
и окончил бы семилетку, как и многие мои сверстники, на год раньше.
Военным священникам в первые же месяцы оккупации Грушки было 
предписано: всех невенчанных сельчан срочно обвенчать, некрещёных 
детей – крестить. В церкви венчали по пять пар одновременно, чтобы 

12
быстрее отчитаться перед вышестоящим церковным начальством, а не-
крещеных детей набралось столько, что их крестили по махалам (деся-
тидворкам). Мне в ту пору уже шёл тринадцатый год, и я был самым 
рослым среди некрещенышей. 
Крестили меня в доме моей тётки по отцу, Ирины. Туда собрали всех 
детей махалы – человек пятнадцать. Пока поп расставлял молитвенни-
ки и инструменты для крещения, я решил погулять по улице и ещё раз 
спуститься с горки на коньках. Тут на крыльцо выбегает мать и кричит: 
– Витя! А ну, быстро сюда! Уже пора креститься.
Малышню раздевали догола и окунали в большой тазик с водой. Я 
уже в тазик не помещался. Меня заставили снять обувь. Я стал ногами в 
тазик и стоял по щиколотку в воде. Священник произнёс соответствую-
щую обряду крещения молитву, выстриг на лбу несколько волосков, на-
мазал миром лоб и руки, а потом налил на голову кружку воды, зачерпнув 
её из тазика, в котором я стоял. Так я оказался крещёным и, надев коньки, 
стал спускаться с горки более уверенно, памятуя, что я уже теперь полно-
правный сын Божий, и со мной ничего не может случиться.
В школе мы в основном занимались в зимнее время. Летом работали в 
поле. Румынская администрация колхозы не ликвидировала. Оба наших 
колхоза – им. Артёма и “Большевик” были объединены в один большой 
колхоз, получив новое название “Хория” в честь одного из румынских 
великомучеников.  Весь  урожай  пшеницы,  собранный  колхозниками 
Грушки,  заставили  снести  в  несколько  больших  скирд.  А  после  того, 
когда пшеница была обмолочена, всё зерно свезли на склад (помещение 
сельского клуба), а потом в Румынию. – Фронту нужен хлеб, – заявляли 
нам, – а вы можете довольствоваться мамалыгой и малаем из кукурузы.
За всю войну мы не получили из колхоза от румынской администрации 
ни одного килограмма пшеницы и кукурузы. Работали практически бес-
платно. А кормились за счет тех восьмидесяти соток приусадебного участ-
ка, полученного ещё в советское время, да и того, что удавалось унести 
тайком с поля после работы. На всю Грушку у нас было всего два сельско-
хозяйственных жандарма, которые не успевали следить за всеми, а кого 
ловили с несколькими початками кукурузы в десагах, сильно избивали. 
Если  и  удавалось  из  собранных  в  поле  колосков  добыть  немного 
пшеничного  зерна,  то  на  мельницу  везти  его  было  нельзя.  Зерно  тут 
же реквизировали, а с каждых ста килограммов зерна кукурузы брали 
за помол сорок процентов, что было очень ощутимо. Поэтому те крохи 
пшеницы или ячменя, чтобы хватило помазать наши малаи (без этого 
они трескались), приходилось молоть тайно на домашних жерновах. 

13


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20


©emirb.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

войти | регистрация
    Басты бет


загрузить материал