Ббк 84 Қаз-7 82 Қазақстан Республикасының Мәдениет және ақпарат министрлігі Ақпарат және мұрағат комитеті «Әдебиеттің әлеуметтік маңызды түрлерін басып шығару»



жүктеу 3.26 Mb.

бет31/33
Дата09.01.2017
өлшемі3.26 Mb.
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   33

  Картина пятая 

 

Пристанище Сырыма, несколько шалашей, торчат секиры, кистени, ко-

пья. Выходит Сырым, с ним Дулат, старик-земледелец, старик-рыбак. 

Сырым и Дулат вооружены. 

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Вот ты без ничего приво-

зишь и привозишь нам. “Старик-земледелец, бери! Старик-

рыбак, бери!” Скажи мне, когда мы возвращать-то тебе 

должны? Скажи сам, иначе не могу я.



421

С ы р ы м. Так сын твой берет и не спрашивает, ты его и 

посылай.

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Скажи же… Тогда приходил 

– брал, потом опять пришел – взял, сегодня опять вызвал. 

Спрашиваю у него – почему взял и почему он дал? – не от-

вечает сын. Сегодня не выдержал и говорю: а ну-ка, отстань, 

пойду сам, сам спрошу. 

С т а р и к - р ы б а к. Со мной точно так, точь-в-точь 

так. Вот и я об этом хочу спросить тебя, Сырымжан. Поче-

му ты разбрасываешь богатство, раздаешь всем? Что ты от 

нас ожидаешь?

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Вот-вот, и я это хотел 

спросить. Мы – бедняки, обитаем возле моря, перебиваем-

ся кое-как. Некуда было деваться, вот и приплелись сюда со 

всех сторон. 

Д у л а т. Вот потому-то Сырым и одаривает вас. 

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Дары-то дары, но ведь нам 

что-то нужно возвращать. А чем и как? Вот старик-рыбак 

крючки свои закидывает в бездонную неизвестность, ни 

глаза, ни следа не видит той рыбы-тени, от которой ждет 

блага. А я в черную землю темное просо зарою и сижу, ожи-

дая от безвестного завтра.

С т а р и к - р ы б а к. Вот мы оба от неизвестности мило-

сти ждем, поэтому и спрашиваем – ты что, для нас приоб-

ретал добро?

С ы р ы м. О боже, да разве за добром я гоняюсь в этой 

жизни? Ведь жизнь сама гонит, теснит меня.

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Если о нас говорить, то мы 

хоть и бедны, но не хотим честь продавать, хотим есть толь-

ко честно нажитое; искренно говорим, и скажу правду – не 

чужое ли ты нам раздаешь?

С ы р ы м. Ох какие вы дотошные! Бедняки мои честные. 

Что ж, придется рассказать – все, что я раздаю, хоть и не со-

всем свое, но и не чужое.

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Это как понять?

С т а р и к - р ы б а к. Действительно, как постичь!

С ы р ы м. Есть аул Осер, на седьмом и восьмом колене 

схожусь я с этим аулом. Так вот, все Осеры мне должны, они 

не отдали положенную мою долю.



422

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Так это ж твое имущество. 

Так что ж ты разбрасываешь?

С ы р ы м. Мое и не мое. 

С т а р и к - р ы б а к. То есть как? Отцы и деды нажива-

ли, так значит, честное, твое.

С ы р ы м. Действительно, деды и прадеды наживали, 

сейчас их десять табунов лошадей, тысяч пятнадцать будет, 

и я подумал, что эти лошади пришли к нам не зря, за слезы…

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. За чьи слезы?

С ы р ы м. За слезы дочерей, несчастных, погубленных. 

В нашем ауле дочерей так и называют – сорок лошадей. Так 

вот предо мной так и стоят глаза, печальные глаза моих род-

ственниц, а в табунах Осер слышу их стенания, рыдания. Но 

для вас – это честное дело, берите. Нужно – можете ездить, 

нужно – заколите, питаться можете.

С т а р и к - р ы б а к. Что ж говорить, Сырымжан? Для 

бедняков, поселившихся на этом побережье, ты все сделал, 

молодой благодетель наш. И больше всего ты нам нравишь-

ся своими песнями, своей смелостью, даже дети наши поют 

твои песни, хотят такими быть, как ты.

С ы р ы м. Ох, дорогой старец, я ведь пою только части-

цу того, что пел.

Д у л а т. Действительно, разве остались у нас песни?

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Как ты сказал? О джи-

гит, видно тебе пришлось что-то очень тяжелое испытать. 

Ах, молодость, молодость! Друзьями своими ты назвал нас, 

батыром нашим называю тебя я. Так вот ты бы и рассказал 

нам все, что на душе твоей, легче бы стало.

С ы р ы м. Как мне рассказать? Да, рана во мне сидит, 

старцы мои, рана неисцелимая, и рана не наружная, а вну-

тренняя. Рана от копья, от кинжала заживает, рана души не 

заживает, единственная, незабвенная моя. Молил я – не 

бери у меня ее, лучше бери мою душу, но если возьмешь ее 

– бери и меня с ней. Оказалось, что она молила об этом и 

больше, и лучше меня. Ах, моя Каракоз, Каракоз, Каракоз!.. 

О кручина! (Рыдает. Пауза.)

Д у л а т (старикам). Так вот, захотели узнать, слышали? 

С т а р и к и. Услышали, услышали.

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Давно я думал, что в душе 

у него что-то такое особенное, и сам он особенный. Уйдем, 

старик, уйдем. (Старики уходят.)



423

Д у л а т. Да, опять скажи – наживали с трудом, а разда-

ли мигом.

С ы р ы м. Пусть берут. Что для нас скот?

Д у л а т. Да вот жалко то, что с боем, смертным боем от-

биваем, а потом – разом раздаем.

С ы р ы м. Да, так! Вот я и хочу, чтобы Осерам больно 

было, а беднякам здешним было приятно и хорошо.

Д у л а т. Так значит можно и за это умереть?

С ы р ы м. Зачем умирать?

Д у л а т. А вот последний раз мало гнались табунщики 

за нами, и мало отбивались мы? А сам-то ты ведь еле живым 

спасся. Но каким бесстрашным, отважным ты стал. 

С ы р ы м. Да перестань ты, какая там отвага?

Д у л а т. Нет, правда, Сырым, вот на этот раз Карасакал 

ведь чуть не настиг нас, в руках ружье, стреляет без пере-

дышки. Я не знаю, как только ты мог под дулом этого ружья 

чувствовать себя так спокойно? Налетел на него и отобрал 

ружье. Это же такая отвага! И откуда взялась она?

С ы р ы м. Очень просто – когда человек не боится смер-

ти, он не боится ничего. А я ведь ищу сам эту смерть. Это 

не смелость, это стремление умереть. Что ты мне говоришь 

о моей смелости, а сам ты? А Давлеткельды? А Коскельды? 

Нас было четверо, а отбили табун лошадей у пятнадцати 

бравых бойцов табунщиков. Вот вы действительно смелые.

Д у л а т. Тоже нашел смелых. А я тебе скажу одну разгад-

ку: говорили же предки – станет у стаи львов вожаком со-

бака, все львы станут собаками, а ежели стаю собак поведет 

лев, то все собаки превратятся в львов. (Смеются.) Короче 

говоря, меня не удивляет это. Удивляет совсем другое, толь-

ко вчера, кажется, мы были беззаботными салами, ни о чем 

не думали, искали всюду веселья. И как мы вдруг превра-

тились в таких бойцов? А где наши песни, песни наши где?

С ы р ы м. Действительно, где наши песни, где они оста-

лись? А нас здесь, на побережье, называют певцами, твор-

цами веселых песен, а осталось ли что-либо у нас от того, 

что было?

Д у л а т. Ушло все! И настанет ли для песен несчастли-

вых добрый день? Иль погибло все так безвозвратно, Сы-

рымжан? 


424

С ы р ы м. Как знать, дорогой мой Дулат! С тех пор, с той 

ночи, которая меня разлучила с Каракоз, жестокая ледяная 

рука схватила и сжала сердце мое. В сердце – лед, а душа 

моя онемела ведь с тех пор.

Д у л а т. Ах, мой Сырым! Как мне мило все, что ты го-

воришь, это же в тебе душа, песни душа поет, струны на-

тянуты и только стоит тронуть их, как польется эта песня. 

И только Каракоз в твоей душе. Милая Каракоз! Красивая, 

нежная ару Каракоз! Она была создана для тебя, ты – для 

нее. И пусть будет проклято все, что вас сделало несчаст-

ными, – калым тот, и те законы. (Входят Давлеткельды, Ко-

скельды, они ведут связанного Матая.)

С ы р ы м. Матай?! Откуда он?

Д у л а т. Матай? Откуда?

К о с к е л ь д ы. Сижу я в карауле, смотрю – едет, с ним 

еще другой.

Д а в л е т к е л ь д ы. И конечно, не зря ехал, опять хотел 

табун врагов на нас выслать.

Д у л а т. Ну, это не прошлогодняя ночь. Чтобы не повто-

рилось то, что было тогда, в кандалы его сейчас!

С ы р ы м. Посмотрим, что он скажет. Заставьте сказать 

правду.

М а т а й. Так бы и сказали – правду именно. Разреши-



те хоть рассказать?

Д у л а т. Ну, какую правду ты хотел сказать?

М а т а й. Сырым, к тебе, к тебе мое слово… 

С ы р ы м. Говори, если ко мне.

М а т а й. Меня к тебе прислал Нарша.

К о с к е л ь д ы. Да, видно послал, поймать нас и сдать в 

руки Осера.

М а т а й. Нет! Он сказал: “Пусть приедут к нам в аул, по-

зови их, никому не выдам, клянусь честью. Пусть приедут

хоть покажутся раз, мне нужно ему что-то высказать”.

Д у л а т. Но это петля! Это сети закидывают, так из аула 

Осер посоветовали, только таким путем, дескать, можно 

поймать.

С ы р ы м (подходит к Матаю). Каракоз жива?

М а т а й. Жива, жива. Вот и зову, она больна, увидит 

тебя – вылечится. И: “Я не виноват перед Сырымом, но 

пусть едет не для меня, а для Каракоз”, – сказал Нарша.


425

Д у л а т (перебивая). Вранье все это! Это сети закидыва-

ют. Это кровавый капкан тебе, Сырым, подставляют.

С ы р ы м (Матаю). Каракоз действительно жива?

М а т а й. Жива. Нарша зовет тебя из-за нее.

С ы р ы м. Каракоз хочет видеть меня? Я могу еще ви-

деть ее, Каракоз?

М а т а й. Увидишь. Поедем со мной. За вами приехал.

Д у л а т. Этот подлец подведет нас, это уловка.

С ы р ы м. Ты не обманешь?

Д у л а т. Не верь, Сырым, не верь.

М а т а й. Клянусь честью.

Д а в л е т к е л ь д ы  и  К о с к е л ь д ы. Вранье! Обма-

нывает.


С ы р ы м. Нет, нет! Даже если обманывает, я поеду. По-

еду из-за Каракоз. Каракоз – моя повелительница, солнце 

мое, мое божество. Ей я молюсь всегда, она – моя жизнь, 

она – моя любовь. И смерть приму с именем ее!

(Матая освобождают.)

З а н а в е с

  

Картина шестая



Юрта Нарши. Нарша болен. Рядом с его постелью – постель Каракоз. 

Дома Нарша, Койсары, Асан.

К о й с а р ы. Поистине говорят – в пятьдесят лет народ 

обновляется, в сорок лет – казан

11



А с а н. Эх, жизнь! Какая была в прошлом году Каракоз? 



А сейчас и Нарша из-за нее заболел. А с Сырымом что? 

Т о й с а р ы. И вправду он с тех пор не возвращался в 

свой аул?

А с а н. Какой ему этот аул свой? Говорят, как услышат, 

что Сырым где-то объявился, так Жарылгап и Жабай соби-

рают всех осеров и отправляются в погоню…

11

 Казан – котел, т. е. пища народа.



28–1184

426

Т о й с а р ы. А он был какой-то особенный, и как не жал-

ко такого молодца подвергать изгнанию? Гордый такой, с 

пламенным сердцем. Не джигит, а огонь.

Н а р ш а (просыпается). Ох… Слышно что-нибудь от 

Сырыма? Что они не едут, или не верят мне?

Т о й с а р ы. Может, едут, кто их знает?

Н а р ш а. Верно не хочет ехать, не хочет видеть нашу 

боль, наши страдания. (Пауза.) Одна лишь слабая надежда. 

Он же не колдун-бахсы, не знахарь. Ох… что стало с нами, 

что настигло?

Т о й с а р ы. Все с Сырыма началось, может, от Сыры-

ма и исцеление…

Н а р ш а. Не поправится Каракоз, и мне нет выздоров-

ления.

Т о й с а р ы. Что поделаешь, родной! И тебя замучило 



горе за подругу-супругу. Говорили родители и родичи – воз-

врати Каракоз к своим, обнови свою постель, взбодрись. Но 

этого не смог ты сделать.

Н а р ш а. Не смогу разлучиться с Каракоз. Прикрывал 

я огонь своим подолом, чтобы честь предков, счастье свое 

сберечь… К тому же как я обожал Каракоз! Разве не была 

она жемчужиной красоты! Горе мне…

(Входит Каракоз, она очень истощена, еле двигается. Во-

лосы рассыпаны по лицу. Тихо напевает. На лице и в глазах нет 

выражения. В руках ветка с листьями. Она помешана.)

К а р а к о з (оглядывается). Ходила в лес, пойти ли сно-

ва? Пойти далеко-далеко по лесу. Дойду ли до могилы? 

(Смеется.) А в лесу поют. В халате шелковом – и вдруг пре-

вращается в ветер, потом в жаворонка. Нет, нет, а вдруг – в 

траву, а вдруг – во что-то другое. И спать захочется. Лес, ли-

стья, лес, ночь (испуганно), ойбай, нож, кандалы. Бабушка!

Н а р ш а. Каракоз, перестань, не мучайся, бедная. Ведь 

сил у тебя нет. Что осталось, и ходить даже не можешь, ло-

жись!

К а р а к о з (вздрогнув). Ложись, говоришь? А послу-



шаться?

Н а р ш а. Послушайся. Никто, бедную, кроме меня, тебя 

не пожалеет, даже мать моя говорит, что я вместе с тобой с 

ума сошел, рада избавиться.  

Т о й с а р ы. Мать ведь одумалась теперь.


427

Н а р ш а (Каракоз). Каракоз, ты устала, обессилела, ло-

жись.

К а р а к о з (еле двигается). Сейчас, сейчас. (Держит 



ветку на лице.) Иду ложиться, в лесу, в могилу. (Садится на 

постель.) Или одеться в саван, или спеть?

(Напевает. Вдруг встает и снова уходит.)

Н а р ш а. О боже! С тех пор, как заболела, все твердит: 

лес, могила. И ведь еще тогда, когда ее сердце было чужим, 

холодным для меня, она ни разу не была непочтительной. И 

как это трогало меня! Родилась такой особенной, и умрешь, 

потухнешь такой же. Началась твоя жизнь солнечной зарей 

и вот превращается в сумрачную, тоскливую ночь.

Т о й с а р ы. Ах, это невозможно! Не в силах я. Теперь и 

мне недолго осталось. Поправится Каракоз – и меня попра-

вит. Не поправится – все для меня кончилось, нет ни жела-

ний, ни надежд. С каждым днем тяжелее дышать. (Каракоз 

возвращается.)

К а р а к о з. Падаю. Или поспать? А может – умереть? 

Падаю, падаю. Падаю с самой вершины горы, лечу. А внизу 

лес, лес, густой лес. (Шепчет, тихо двигаясь вперед. Машет 

рукой. Зовет.) Да, да, иду, иду, спешу, лес. (Находит на Аса-

на.) Ах, куда он скрылся?

А с а н. Кто, милая Каракоз? Ошиблась ты.

К а р а к о з. Разве, разве он не звал? (Смотрит на Тойса-

ры.) Ай, как стыдно! (Закрывает лицо Асану.) Асан!

А с а н. Вот узнала. А иногда не узнает. Вот так бы всег-

да узнавала.

Н а р ш а. Она всегда узнает, только не замечает, даже 

не хочет показать, что она узнает. А ведь когда один на один 

спросишь – кто пришел, кого видела? – всех называет.

К а р а к о з (Асану). Асан... мне... (Указывая на Наршу.) 

Ты спой ему песню, песню. (Прислоняется к постели.)

Н а р ш а. Как увидит Асана, все просит спеть, все мере-

щится ей прошлое.

Т о й с а р ы (Асану). Спой, может легче им станет.

Н а р ш а. Ух, Асан, спой старую песню.

А с а н (поет). 

У джигита все впереди,

Когда песню поешь – 

Меньше горя ему.


428

Спасибо большое божеству – 

Нынче лучше мне, чем вчера.

Н а р ш а. Глупая песня. Откуда она лучше, чем вчера?

А с а н. А-а. Тогда другую слушай:

Парень здоров – ему все нипочем,

Он на ярмарке жизни гуляет.

Правда, скоро кончится она...

(Входит Текти.)

Т е к т и. Ты что это распелся? Не хватало в этом доме 

еще песен!

Т о й с а р ы. Просят спеть.

Н а р ш а (Асану). А ведь и песня хороша, сказывается, 

в свое время. Вот эту песню как приятно раньше было слу-

шать, а сейчас совсем не трогает.

Т е к т и. Разве нам сейчас песни петь? (Вздыхает.)

Н а р ш а. О создатель наш! Рассеется ли этот туман, 

настанет ли светлый день? И стану ли я снова человеком? 

(Вздыхает.) Почему не едет? Неужто не приедет?

Т е к т и. Сын мой, успокойся. Видела, ехали двое. Асан, 

узнай. 

Т о й с а р ы. Асан, выйди посмотри. (Асан выходит.)



Т е к т и. И как ни лечили Каракоз баксы и знахари, ход-

жи и муллы – все приезжали, и мы устали. Бедная она тоже. 

Чего я боюсь? Ведь ее бабушка по матери тоже умерла от та-

кой болезни. Хоть и говорите, что это у нее с испуга, но ведь 

видать и по наследству кое-что перешло.

Н а р ш а. Мама, перестань! Мне тяжело. Нарочно что 

ли, несчастная, все это говоришь? Без того мне тяжело ды-

шать. Последние надежды иссякают.

(Входят Сырым, Асан, Дулат.)

С ы р ы м (видит Каракоз). Единственная моя! Чем уви-

деть тебя такой, лучше бы вытекли мои глаза! 

К а р а к о з (мурлычет, вроде напевает, видит Сырыма). 

Плачет… Да, да… (Смотрит внимательнее.) Я тебя видела…

Ты пел в лесу, а там в лесу много таких… А где твой красный 

халат? В лесу?.. Жаворонки…

Д у л а т (Тойсары). Ей легче или нет…

Т о й с а р ы. Все одно – такая. Боюсь, что даже хуже ста-

новится. 



429

Н а р ш а. Сырым, мы с тобой люди одного поколения. 

Бог простит, я прощаю. Да и в силах ли я не простить? Сей-

час больна не одна Каракоз, я с нею вместе, слышал, навер-

ное? Вы оба родились особенные, непохожие на других, я 

это чувствовал по тому, что говорила Каракоз, когда она 

еще не была больна.

С ы р ы м. Когда мы маленькие были, у нас умерли ма-

тери в одно время, мы с ней сходились, прятались и наеди-

не оплакивали своих матерей, потом выросли. Как-то зи-

мой Каракоз выехала из аула и затерялась, настиг в поле бу-

ран, никто не мог найти, буран не переставал три дня, три 

ночи, Каракоз считали погибшей, перестали искать. И вот 

в те дни только я дни и ночи не переставал шарить вокруг, 

обморозился, но нашел, нашел ее живой, из когтей смерти 

вырвал. И в тот день я подумал, что нашел ее для себя. Это 

было в прошлом году зимой. Однако я сдержанно сказал – 

мы вернулись из могилы, и наконец мы поняли друг друга.

Н а р ш а. А теперь видишь, какая Каракоз? Вы в муках, 

в печали поддерживали друг друга. Подойди к ней, заставь 

себя узнать. Вспомните прошлое.

Т о й с а р ы. Может, поможет, если напомнить что-то 

прошлое… Заставить задуматься, ласковым обхождением.

А с а н. Сырым, может, назовешь ее? 

Т е к т и. Да, позвать, назвать себя, может – ответит.

Д у л а т. Эх, какой прекрасной пери была! Теперь тяже-

ло на нее смотреть. Сырым, ты видишь ее живые очи! Ска-

жи же что-нибудь.

С ы р ы м. Что сказать? Разве я думал, что Каракоз по-

теряет рассудок, а став изгнанником, бродягой, еще колду-

ном, знахарем приду? Разве думал, что переживу и жизнь 

жалкую влачить буду? О создатель! До чего ты меня довел, 

что сделал из меня! (Смотрит на Каракоз.) Солнце мое, Ка-

ракоз! Ты меня узнаешь? Подойти мне к тебе? Я Сырым. Ты 

не забыла меня?

К а р а к о з (держит на лице ветку). Лес… Это бабушка… 

Ты – Сырым. Спой! (Смотрит внимательно.)

С ы р ы м (подходит к ней, берет руку). Если спою, меня 

вспомнишь? Будешь говорить со мной? 

К а р а к о з (не очень сознательно). Да, да, спой! Я тебя 

знаю…


430

С ы р ы м. Душа моя! Солнце мое! Горемычная пташка 

моя… (Плачет.) Ведь с тобой ушли мои песни. Я пою только 

для того, чтобы плакать. (Плачет, поет сквозь слезы.)

Уходит жизнь, кончаются дни.

Пулей пробит я, проклятьем настигнут.

На голову беды свалилися все.

От горя рыдаю и терзаюсь.

Соколом смелым взлетел, горе согнуло.

Судьба разлучила с любимой – солнцем.

Увядшей розы убитого соловья доля горькая

Заставила крылья повиснуть и песни умолкнуть.

(Каракоз удивленно смотрит.)

Солнце мое, полный печали пришел я к тебе. 

Ответь мне хоть одним словом на плач мой.

Буду рыдать я, буду молить,

Изойду пред тобой я слезами.

Пусть умру соловьем с песней в устах,

Если не разойдется черный мрак.

Если был когда-то я баловнем, повесой,

Горе опутало ныне черной змеей.

К а р а к о з (внимательно всматривается в Сырыма, ее го-

лос слаб). Да, да. Так… Так… было…

С ы р ы м (целует руку Каракоз, прикладывает к глазам).

Пусть слезами обольюсь весь,

От горя и я иссяк, обессилен.

Я молю, пусть и для меня придет тот час

В том лесу, в ту черную ночь…

К а р а к о з (испуганно вскрикивает). А-а, лес, Сырым… 

Ночь… Вон бабушка зовет… зо-вет… зо-вет! (Падает на спи-

ну. Сырым испуганно садится.)

Т о й с а р ы. Как ее лицо изменилось! Несчастная, со-

всем ослабла. Не надо было ее мучить, что ли?

Н а р ш а (приподнимая с постели голову). О боже! Она 

умирает. (Плачет.) Одно лишь слово… Неужели я не услы-

шу от нее одно лишь слово – прощения (падает обессилен-

ный.)

(Каракоз умирает. Тойсары читает предсмертную мо-



литву.) 

Т е к т и (тихо плачет). Бедная! Сколько мук тебе на роду 



431

было написано! И ведь все кругом плачут. О аллах! Неужели 

и надо мной тяготело ее проклятье?

Т о й с а р ы. Все! Каракоз теперь не вернется.

С ы р ы м (сидит молча, потом подвигается к Каракоз и 

обнимает ее голову). Солнце мое! Не в своем уме и то обо мне 

молилась. Молилась, верно, чтоб я вот так пред твоей смер-

тью у твоего изголовья был. Твои молитвы оправдались. И 

моя жизнь будет только посвящена твоему имени. Дулат, 

бери мое оружие и возвращайся на побережье. Расскажи 

всем, как отрезаны мне пути в жизнь, как отрезаны все мои 

надежды, как перебит мой хребет! Возможно, меня не будет 

скоро среди живых. А если я останусь жить, то я найду их, 

присоединюсь к ним. А враги мои, что ищут меня, найдут 

теперь меня у изголовья Каракоз. Теперь никто не отнимет 

у меня Каракоз. Она моя! (Падает, рыдая, на нее.)

З а н а в е с

  

 



  

 

Картина седьмая

Ночь. Вдали сверкает молния. Одинокое кладбище, склеп. 

Г о л о с  и з в н е. 

Рано ты меня без матери оставил,

Всю жизнь я в сиротах хожу.

Радость моя одна ты, моя Каракоз,

И ее ты забрал от меня.

И вся моя жизнь в горе проходит,

И силы мои иссякают.

И ночами молю об одном – 

Чтоб скорее бы смерть моя пришла…

(Раскрываются двери склепа, показывается Сырым.)

С ы р ы м (он исхудал, оброс). Сорок дней, сорок дней я 

плачу, сорок дней я в горе, и когда я умру? Давно я хочу уме-

реть, а все живой. Бесстыдная жизнь не покидает. И кого я 

жду, на что надеюсь, что желаю? (Входит в склеп.) Могила, 

могила – безмолвная, мрачная. Ни одна песчинка не раз-



432

веялась, ни щетинки нет, чтобы хоть ноготь любимой уви-

деть. На седьмой день я видел тебя во сне. Сегодня бы, на 

сороковой день, должна была ко мне прийти, в сороковины 

должна бы вспомнить меня. Жизнь прошла, той прекратил-

ся. Песня на тое превратилась в траурную песню. Ты не вы-

держала – ушла. (Падает, обнимая могилу.) Солнышко мое! 

Что мне делать? Что? Скажи мне! Вот я возле тебя. Если в 

эту ночь ничего мне не скажешь, вот так и буду лежать, пока 

не уйду к тебе. Единственное мое желание – уснуть навеки.

(Сырым продолжает лежать. В дреме ему снится Кара-

коз.)


К а р а к о з (живая, красивая, как раньше. Сверкнула мол-

ния). Ах, Сырым! Об одном прошу тебя – ты мужчина и, как 

мужчина, ты должен оправдать нас обоих. В тебе есть силы 

на это. Ты владеешь пламенным словом. Если ты поверишь 

в себя, если вдохновение придет к тебе, из тебя пойдут ог-

ненные слова. Укрепись в себе. Вдохновись, раскрой уста. 

Докажи нашу невинность. Вот что я поручаю. Переломится 

мужчина, воспрянет, раны душевные целебным словом за-

лечит. Пусть твой голос станет как мощный ураган, гнущий 

вершины деревьев в лесу. Никто не посмеет встать на твоем 

пути. Все твои противники сгинут, как в бурю и дождь при-

минаются к земле листья. Вдохновись, раскрой уста. Про-

снись! Иди бодро, грозно! Говори, говори!

(Она исчезает. Сырым просыпается. Сон прошел, но он весь 

под впечатлением сна.)

С ы р ы м. Правда, солнце мое? Это правда? Единствен-

ная моя! (Поет.) 

Как целебны твои слова,

В глубокую осень и черную ночь.

Взошло вешнее солнце.

Пахнет весной.

Заледеневшее сердце мое,  

Окаменевшая душа моя

Отогрелись.

Оттаял я весь,

Как будто и горе мое начало проходить.

И как та песня,

Которая походит на натянутую струну домбры,

Проснулись в душе моей нежные звуки.


433

А ведь только недавно в эту ночь

Горе змеей обвивало меня,

Я плакал и молил смерть и могилу,

А она пришла и заговорила со мной.

Разверзлось небо, полился огонь,

Путь мне указуя.

Ты была светилом, а я лишь тенью твоей,

Ушла ты, а я без тебя несчастным оставался.

(Бодро поднимается.)

Лейся, песня моя! Лейся, не иссякая,

Лейся ручьями из гор,

Лейся и прыгай, вздувайся пеной, 

Бурей несись, гремя и бушуя.

Взмети свое пламя, как ночью пожар,

Пусть сгорю я в этом огне.

(Смотрит в могилу.)   

И в черную ночь на могиле твоей,

Клянусь тебе, за тучи ушедший месяц мой.

Ты же, холодный могильник, свидетелем будь,

Что теперь я не смерти желаю.

Снова я с пикой на добром коне

Мстителем скачу за нашу любовь.

Моя клетка из ядовитых змей свита,

И пика моя молнийным огнем заострена. 

И тому, что случится теперь, 

Всевышний свидетелем будь!

(Внезапно слабеет, падает, прислоняется к склепу. Через 

некоторое время бодро уходит.)  

З а н а в е с



434


1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   33


©emirb.org 2017
әкімшілігінің қараңыз

войти | регистрация
    Басты бет


загрузить материал